— Конечно, — согласился директор, — это была бы улика. Было бы что обсуждать.
— Так проверь!
— Вот, — сказал Рувинский, показывая Роману на девять красных точек, горевших на экране компьютера около каждого из девяти портретов потенциальных убийц. — Эти сигналы означают, что никто из твоих подопечных ни разу не посещал моего института. В картотеке нет данных об этих людях.
Бутлер разочарованно перевел взгляд с директора на меня. Я пожал плечами.
— Извини, — сказал я. — Что тут еще можно сделать? Твои подозрения не подтверждаются. И слава Богу. Премьер-министру никто не угрожает.
Комиссар встал и, не попрощавшись, направился к выходу.
— Роман, — сказал я, — не скажешь ли, что придумал этот Шлехтер? Как, по его сценарию, будет убит премьер?
Роман обернулся.
— Тебе любопытно, Песах? Могу сказать, раз вы оба уверены, что все это не больше, чем фантазии графомана. Бродец-кого должен убить разряд тока в тот момент, когда премьер будет принимать ванну на своей вилле в Герцлии. Всего вам хорошего, господа…
Министр иностранных дел Израиля господин Абрахам Шуваль погиб двое суток спустя. Он принимал ванну на своей вилле в Калькилии и умер от сильнейшего удара током.
О гибели Шуваля мне стало известно из утренней сводки новостей, которую я обнаружил в своем компьютере. Репортер «Маарива» успел побывать на месте происшествия, и теперь каждый мог сделать то же самое, нырнув в виртуальный мир (файл shuval.doc, если кому-то интересно).
Я увидел Романа Бутлера, мрачно стоявшего в проеме двери. На репортеров он не смотрел. По-моему, он раздумывал о том, сможет ли привлечь нас с Рувинским как соучастников преступления.
Репортер оказался пронырливым малым и сумел, несмотря на противодействие полиции, проникнуть в дом и запечатлеть в файле doc.doc и ванну, и розетку, и скамеечку, на которой сидел министр Шуваль, когда получил смертельный удар током.
Моше Рувинский тоже успел побывать на месте преступления, и, когда я прибыл в институт, директор восседал в огромном кресле, способном принимать любые положения, и размышлял.
Я сел на стул и сказал:
— Нужно принимать меры, пока Роман не упек нас за решетку как подозреваемых в соучастии.
— Ты думаешь, он на это способен? — меланхолически спросил Рувинский.
— Когда у него нет разумных версий, комиссар Бутлер способен на все.
— Я вот думаю… — сказал Рувинский. — Во-первых, это могло быть случайным совпадением…
Я пренебрежительно махнул рукой.
— Да, я тоже не рассматриваю это как реальную возможность… Во-вторых, Шлехтер терпеть не мог Бродецкого, а с Шувалем у него были приятельские отношения…
— Которые испортились, — сказал я, — когда Шуваль вступил в Аводу и пошел на выборы в списке Бродецкого.
— Не настолько, однако, — продолжал Моше, — чтобы убивать… У меня, Песах, создалось впечатление, что кто-то, кого мы не знаем, просто использовал Шлехтера с его изощренной фантазией для своих целей.
— Кто?
— Понятия не имею… Ты же понимаешь, я всего лишь рассуждаю. Самое печальное то, что мы не можем использовать исторические альтернативы. Мы не знаем, кто это сделал, не знаем, когда произошло разветвление, и следовательно, не можем проследить, выявить…
— А если даже выявишь, — сказал я, — то как на твои аргументы посмотрит суд? Как и что ты сможешь доказать, если все материальные улики останутся в альтернативном мире и не будут представлены в судебном заседании?
— Да, — согласился Рувинский, — в мировой судебной практике такого еще не случалось. Значит…
— Значит, — подхватил я, — мы, расследуя это дело, должны поступить так, как поступил преступник. В альтернативной реальности задумать нечто, чтобы это нечто проявилось в нашем мире.
Рувинский вздохнул.
— Все это теория, — сказал он. — Мы не знаем, кто задумывал убийство, и этим все сказано.
— За неимением иного варианта, — предложил я, — давай начнем со Шлехтера. Если кто-то его просто использовал, мы, возможно, сможем в этом разобраться.
— Пустой номер, — вздохнул Моше, но иных вариантов мы придумать не смогли и поплелись в операторскую, надеясь завершить собственное расследование прежде, чем за нас самих возьмется комиссар Бутлер.