— Жаль, что вы нездоровы.
— Полагаю, это из-за нервов, — ответил Кэркпатрик. — Вчера я был очень расстроен.
Психическая простуда, подумал Верден. Это что-то новенькое.
— Очень жаль, — повторил он. — Потому что, боюсь, вас ждут новые испытания. Как вы думаете, может, лучше перестать ломать комедию и делать вид, будто Энн Марголис интересует вас лишь потому, что она — сестра великого художника?
Кэркпатрик поднял глаза к потолку. Со второго этажа доносился неистовый грохот, словно его благоверная не стелила постель, а ломала кровати.
— Мы оба знаем, что вы были ее любовником, — грубовато сказал Верден. — Вы угрожали ей убийством. По вашему собственному признанию, вы были в Стауэртоне во вторник вечером.
— Тише! — с болью в голосе воскликнул Кэркпатрик. — Ладно, все верно. Я постоянно думаю, что мне придется рассказать вам правду. Вот почему я так погано себя чувствую. Дело не в ней, — он посмотрел на мальчика и девочку. — Дело в них, в детишках. В случае развода детей всегда отдают матери, и никого не волнует, что это за мать.
Верден раздраженно передернул плечами.
— Вы когда-нибудь видели эту вещь?
Кэркпатрик залился краской. Это явно свидетельствовало о сильных переживаниях, но инспектор не мог понять, какие чувства обуревают торговца. Вина? Стыд? Ужас? Он молча ждал.
— Это зажигалка Энн.
— Вы уверены?
— Я видел ее у Энн в руках, — ответил Кэркпатрик, а потом, оставив притворство, добавил: — Энн швырнула эту штуку мне в лицо.
В кабинете было тепло, но Кэркпатрик не снял плащ. Как сказал Уэксфорду Верден, торговец пришел по собственной воле, чтобы спокойно поговорить, пока жены нет рядом.
— Вы подарили эту зажигалку мисс Марголис? — спросил Уэксфорд.
— Я? Разве я могу позволить себе такое?
— Откуда же вы знаете, что это ее зажигалка?
Кэркпатрик сложил руки и склонил голову.
— Это случилось около месяца назад, — начал он чуть ли не шепотом. — Я заехал за Энн, но ее не оказалось дома. Марголис, похоже, не желал со мной общаться, и я сидел в машине, дожидаясь ее возвращения. — Он болезненно поморщился. — Но не в этой дурацкой машине. Тогда у меня была другая, черная. — Кэркпатрик вздохнул и продолжал еще тише, чем прежде: — Спустя полчаса Энн вернулась со станции техобслуживания. Я пересел в ее машину. Эта самая зажигалка лежала на приборном щитке. Прежде ее там не было. А когда я увидел надпись: «Энн, огоньку моей жизни», то понял, в каких она отношениях с человеком, который подарил ей зажигалку. Я ведь знаю Энн. — В его голос закрались истерические нотки. — Я пришел в ярость. Тогда я был готов убить ее. Господи, да что я такое говорю? — Он провел рукой по губам, будто хотел поймать эти неосторожные слова. — Я имел в виду совсем другое, вы же знаете.
— Я мало что знаю о вас, мистер Кэркпатрик, — тихо ответил Уэксфорд. — Похоже, вы страдаете раздвоением личности. То вы говорите, что мисс Марголис была только ключом к картинной галерее ее брата. На другой день вы безумно ревнуете ее. Какая же из этих двух личностей сильнее?
— Я любил ее, — ответил Кэркпатрик с каменным лицом. — Любил и ревновал.
— Еще бы не ревновать, — насмешливо бросил Уэксфорд.
— Расскажите о зажигалке, — попросил Верден.
Но Кэркпатрик плаксиво завел такую песню:
— Моя жена не должна ничего знать. Боже, я был дураком, сумасшедшим. Мне следовало держаться подальше от этой девки! — Вероятно, он заметил, что Уэксфорд не обещает ему сохранить тайну, и понял, чем это грозит. А поняв, пылко воскликнул: — Я не убивал ее! Я ничего об этом не знаю!
— Что-то вы не очень скорбите, мистер Кэркпатрик. Тоже мне влюбленный! Давайте, пожалуй, вернемся к зажигалке.
Кэркпатрика била дрожь.
— Я чертовски ревновал, — сказал он. — Энн взяла у меня из рук зажигалку и странно посмотрела на нее.
— Что значит «странно»?
— Как будто все это было смешно! — злобно ответил он. — Словно речь шла о какой-то веселой шутке. — Кэркпатрик провел рукой по лбу. — Она стоит у меня перед глазами в этом своем пятнистом меховом полушубке. Прекрасная, свободная… Сам я никогда не был так свободен. Она держала в руках этот кусочек золота, читала вслух надпись и хохотала. Я спросил: «Кто ее тебе подарил?» И она сказала: «А мой щедрый друг неплохо строит фразы, правда? Ты никогда не додумался бы до такого. У тебя два плюс два — шестнадцать». Не знаю, что она имела в виду, — он впился пальцами в ладонь другой руки, и кожа побелела. — Вот вы тут говорили о скорби. Я любил ее или думал, что любил. Вроде по умершим любимым положено скорбеть, верно? Но если я не мог безраздельно владеть ею, пусть бы она лучше умерла!