Человека, стоящего в дверях, я узнала не сразу. Это была Наен. Я не могла поверить, что она сама приехала в лагерь, хотя отказалась встречаться со мной на Хило. Она вошла в комнату. Длинная тень от дерева папайи позади последовала за ней. Когда я впервые за много лет увидела лицо Наен, мне оно показалось изможденным. Ее заострившаяся линия подбородка говорила о том, что Наен переживает тяжелые времена. Ее лицо выглядело лицом незнакомки. Наен казалась человеком, пытающимся справиться с застарелым гневом.
– Это его месть мне. Как отец Джуди мог так жестоко со мной поступить?
Наен все плакала и плакала.
– Сначала я плакала, потому что мне было жаль его, а потом – потому что мне стало жаль себя. Я спросила у Джуди, о чем говорится в этом непереводимом письме, и оказалось, что это документы о разводе. Знаешь, как я гордилась своим положением? Раньше, когда мы заходили в церковь, люди приветствовали нас. Они всегда были так дружелюбны, пытались произвести впечатление, сажали нас на первый ряд. А сейчас эти люди отшатываются, стоит мне пройти мимо. Как будто я какой-то заразный червяк.
Наен чувствовала в этом страшную несправедливость, кричала, что не может так жить, что сходит с ума. Голосом, полным гнева, она сплевывала слова, словно задыхаясь. Все это выглядело так, будто она явилась обвинить меня в том, что я обманула ее, что возможность счастья, которую я ей дала, оказалась ложью.
Я спросила ее, почему она пришла ко мне.
– Я должна спросить у него, как мне теперь жить. Мне и моему ребенку. Если бы ты только поехала со мной вместе на Молокаи… Я очень боюсь ехать в одиночку. Когда я представляю, как изменился этот человек, у меня просто не хватает смелости, чтобы туда отправиться. Я уже отправляла ему фотографию Джуди, но ответа не получила. Может быть, ты съездишь со мной?
Услышав это, я поняла, что она ничуть не изменилась. Наен осталась такой же, как и раньше: тревожной и неспособной самостоятельно принимать даже незначительные решения.
– Не съезжу.
Я была непреклонна в своем ответе, который озвучила немедленно. До Молокаи было три с половиной часа на лодке. Мысленно я проделывала этот путь десятки раз. Но я не могла. Наен, казалось, была немного удивлена моим твердым отказом. И мне было плевать.
– Мы ведь с тобой обе без двух минут вдовы. Зачем ты так?
Этими словами Наен припомнила мне Сангхака, недавно уехавшего в Шанхай. Правдивые слова, но я думала о ситуации иначе. Хоть они оба были далеко, мне ни разу не приходила в голову мысль, что они не вернутся обратно. Я спросила, не хочет ли она взять Тэхо в сопровождающие. Наен колебалась.
– Поезжай-ка ты в одиночку. Это дело касается только двоих.
Она, казалось, глубоко задумалась над моими словами. Откуда-то из недр комнаты доносился запах горящего сахарного тростника. Наен вытянула голову в сторону двери.
– Сперва этот запах мне не нравился. А сейчас кажется приятным. Успокаивает.
Голос Наен звучал сухо и безжизненно.
Калопапа, Долина смерти
Когда Чансок впервые увидел Ли Донпхаля в Калопапа, он подумал, что тот, должно быть, японец или китаец. Мужчина тепло поприветствовал Чансока и подошел к нему, но как только Чансок увидел один его глаз, сильно поврежденный, он, сам того не желая, отвернулся. «И как мне с ним поздороваться?» Чансок замешкался. Английский здесь – тоже общеупотребительный язык? Он горько улыбнулся: какой язык нужен в Калопапа, где живут одни лишь прокаженные, похожие на диких зверей? Чансок понял, что любые его мысли бесплодны.
Он сел в тени дерева, затем встал. Донпхаль подошел ближе и помахал рукой, сказав «привет» на ломаном английском. Чансок почувствовал, как слабость прокатилась по его телу, дойдя до самых кончиков пальцев, и постарался не смотреть в сторону мужчины.
– Я кореец.
Чансок тут же пожалел о сказанном. Бесполезное замечание, да еще и по-английски. Что с того, что он кореец? А что, если японец? Что изменится, если он окажется китайцем? Разве это принципиально, каких они национальностей и на каких языках говорят? Все они в одной лодке: узники, приговоренные к смерти на этом острове. Чансок мрачно улыбнулся и уже собирался отвернуться, но тут Донпхаль закричал от радости: