Наен плакала, потому что ей было грустно и необходимость жить без мужа казалась несправедливой. Она думала, что весь мир решил теперь отыграться на ней. Продажа гостиницы никогда бы не понадобилась, если бы муж был рядом. Ощущение, что она с открытыми глазами падает в пропасть, убивало ее. Мысль о том, чтобы воспитывать ребенка в одиночку, пугала. Если бы муж умер от болезни, она успела бы морально подготовиться. Но Чансок исчез из жизни Наен в одночасье и больше никогда не вернется. Письма от него давно перестали приходить.
После принятия Закона о запрете иммиграции из Азии невесты по фотографии больше не приезжали из Кореи. И в этом крылась причина, по которой Наен предложили снова выйти замуж. Ей было предложено выйти за господина Сонга, который управляет прачечной самообслуживания в Вахиаве. Наен слышала, что у него был десятилетний сын от умершей жены. Узнав, что Сонг ранее работал с Чансоком в одном лагере, Наен растерялась.
– Если вы знали моего мужа, то понимаете и мою ситуацию…
Наен могла бы жить одна, но она не хотела прожить остаток своей жизни с грязным ярлыком «жена прокаженного». В итоге она приехала в Гонолулу по совету Тэхо, чтобы встретиться с потенциальным женихом.
Сидя напротив Сонга, которому было уже за пятьдесят, Наен вздохнула. Его морщинистые руки, на которых явно были видны следы тяжелой работы, и морщины вокруг глаз, которые углублялись всякий раз, когда он улыбался, теснили ее грудь беспокойством. Господин Сонг смотрел на сидевшую Наен с серьезным и грустным выражением. Она отвернулась, не желая снова глядеть в его блестящие глаза, когда он предложил ей не думать сейчас о браке, а для начала понемногу узнать друг друга. Наен почувствовала себя жалкой, услышав слово «свадьба», и, понимая, как это невежливо, просто встала и вышла прочь.
Наен отвергла господина Сонга по множеству причин. Было странно быть с другим мужчиной, осознавая, что где-то на Молокаи у нее есть супруг. Она чувствовала, как ее горло сжимается при мысли о том, что муж ее все еще жив и здоров и находится всего в трех или четырех часах езды на лодке. Да, они развелись, но это был вынужденный развод. Когда она думала о Чансоке, ей становилось еще грустнее. Но не могла же она вечно ждать того, кто не вернется!
Наен отправилась на встречу с Сунре в растерянных чувствах. Она надеялась, что та была единственной, кто мог понять ее. В этот день жаркое полуденное солнце било по затылку. Когда Наен взглянула на холм, ведущий к святыне, у нее резко закружилась голова. Жизнь была трудна, путь наверх – тяжким. Наен понимала, что найдет в себе силы жить дальше, если услышит от Сунре хотя бы несколько обнадеживающих слов. Ей хотелось получить какую-то компенсацию за все те дни, что она провела в одиночестве после отправки мужа на Молокаи.
Маленький ветхий одноэтажный дом в конце извилистой дороги был, по-видимому, святилищем Сунре. От подножия холма его было трудно разглядеть, потому что склон порос лесом. Домик состоял из двух комнат, гостиной и кухни. Хозяином дома был японец, и на полу лежали татами. А еще тут было множество окон. В открытое окно задувал приятный ветерок, и, выглянув, можно было увидеть чудесные пейзажи Гавайских островов. Здесь, на отшибе, было тихо.
– Почему ты вновь здесь? – прямо спросила Сунре, даже не взглянув в лицо Наен, которая приходила к ней уже несколько дней подряд.
Сунре засунула руки глубоко в миску с черным песком и закрыла глаза, как будто читала молитву. Накрашенные красным ногти время от времени выглядывали из песка.
– Так одиноко и грустно, я больше не могу жить одна. Я расстроена, поэтому, пожалуйста, скажите мне, поправится ли мой муж? Вернется ли он?
– Я не знаю, что будет с твоим супругом. Если тебе суждено жить, то даже если он и умрет, ты выживешь. Если тебе суждено умереть, то даже если он выживет, ты должна будешь покинуть этот мир.
– Не говорите так, как будто вас это не касается. Вы же знаете… Я так несчастна одна и чувствую себя такой покинутой!..
Сунре открыла глаза и посмотрела на нехарактерно бледную для женщин на Пхова шею Наен. Та подняла голову, встретилась с Сунре взглядом и почувствовала смущение, как будто ее поймали на мыслях о чем-то неподобающем.