Так же было в те дни, когда Чансок учил китайские иероглифы и корейский алфавит благодаря Сангхаку. Когда он услышал, что друг не собирается возвращаться из Шанхая, Чансок почувствовал опустошение. Похоже, Сангхак отправился в путь, зная, что Чансок втайне не рассчитывает на его возвращение. Он был достаточно умен, чтобы разгадать намерения Чансока, и тот подумал, что его желания в итоге привели к тому, что жизнь Канхи сделалась только труднее.
– Лева, – сказала Лани, указывая на небо.
Чансок, вырванный ее ясным голосом из глубоких размышлений, тихо повторил:
– Лева. Лева.
Лани указала на себя, сказав: «Вахине», а затем, указав на Чансока, произнесла: «Кане». Кажется, это означало «мужчина» и «женщина».
Она закончила с одеялом, над которым работала десять дней, и подарила его Чансоку. Одеяло было сшито из лоскутков ткани, оставшихся от пошива одежды. Новый узор, созданный пересекающимися друг с другом неровными строчками, был загадочно прекрасен. Несмотря на то что руки Лани были большими и пухлыми, их ловкости можно было только позавидовать.
После долгих раздумий я отправилась в «Лагерь девять», чтобы встретиться с Симен. За окном машины проносились зеленые горы и поля. У меня было такое ощущение, будто я проезжаю мимо места, затянутого длинной синей ширмой. Я ехала в лагерь впервые почти за год после переезда в дом рядом со школой. Возможно, поэтому все неизбежно казалось таинственным и неизведанным. Когда поезд прибыл на станцию «Эва», мое сердце задрожало, как будто я вернулась в родной город. Даже лица рабочих, выходящих из вагона, казались такими родными!
Во дворе лагеря деревья папайи все сгибались под тяжестью плодов. Это были светло-зеленые плоды размером с детский кулачок и висели они гроздьями. Большой двор, где собиралось множество людей, чтобы поесть, выпить и вспомнить былые времена, был пуст.
Погрузившись в воспоминания, я оглядела «Лагерь девять». Место это больше не было домом для одних лишь корейских рабочих. В тени дерева сидели чужие дети и две незнакомые женщины, явно из другой страны. Я присела к ним в тенек. Женщина, сидевшая напротив, приветствовала меня взглядом. Она выглядела непривычно: с темной кожей, совсем худенькая. Я улыбнулась в ответ.
Я взглянула на дом, где долгое время мы жили с Сангхаком: наружная стена с облупившейся краской, ослепительный солнечный свет, отражающийся от нее, все та же скрипучая лестница. Ничего не изменилось. Мне было интересно, кто новый владелец этой комнаты. Это могла быть комната для молодоженов, для неизвестной невесты из Чосона, которая пересекла Тихий океан с большими надеждами. В этой комнатушке я распаковала свою одежду, пахнущую зимой, здесь же мы с Сангхаком познали любовь. От переполняющего меня сожаления и чувства утраты я заплакала. Когда я открыла старую дверь с облезшей краской и вошла, мне показалось, что это все еще моя комната. Моя и Сангхака.
Мной овладела меланхолия. От Сангхака не было никаких новостей с тех пор, как он уехал в Шанхай, а Чансок отправился в место, откуда никто не возвращается. О Наен я лишь случайно слышала, что она покинула Хило и перебралась в Гонолулу. То, что считалось таким важным выбором для нас четверых, в конечном итоге оказалось ребяческими упражнениями в тщетности.
– Ты здесь потому, что дела плохи, да?
Симен подала теплый чай в маленькой чашке, которую можно было крепко держать одной рукой. Возможно, я приехала сюда, к ней, за утешением.
– Этот чай я купила, когда ездила в китайскую деревню. Мне он понравился, но все не знала, с кем бы почаевничать. Даже и не думала, что это будешь ты. Что такое? Выглядишь уставшей. Вылей все на меня, и сосуд снова можно будет наполнить – это как с чаем.
Я посмотрела на Симен, которая говорила со мной по-матерински ласково, и вдруг вспомнила о своей матери. Она, должно быть, уже сильно состарилась, и новостей от нее у меня уже не было.
– Я здесь потому, что мне хочется плакать.
Еще до того, как я договорила, мои глаза наполнились слезами. Именно оттого, что я сидела в том самом месте, где раньше жила, и пыталась подавить чувства, они прорвались с особой силой. Симен молча пила чай. На короткий момент мне стало смертельно грустно, но затем я все-таки смогла успокоиться.
– Поплачь. Если хочется, то следует поплакать.
Она снова налила в чашки горячий напиток. Комнату наполнил аромат жасмина.