— Приёма нет. Военное положение, — издали крикнул мне уже знакомый стражник.
— Можешь Ворону позвать?
— Могу записку передать, — ответил мне стражник, а его напарники почему-то заулыбались.
Я быстро накарябал на листочке “Через два дня, у ворот, в полдень буду ждать. М.”. Передал записку стражнику и, пару минут потоптавшись у входа, развернулся на сто восемьдесят градусов. Под заинтересованными взглядами патрульных, что подпирали ещё один выход из посольского квартала, я перемахнул полосатый шлагбаум и огляделся вокруг.
Напротив меня, на заваленном навозом асфальте, суетились десятки людей. Разномастные: кто с торбой за плечами (значит, местный крестьянин на Торжище); кто в промасленной или прожжённой униформе (работяга с Рабочего Поселка, идёт вкалывать на склады или Каретный завод); пара чёрномундирных патрульных, с ТТшками в кобурах и с золотыми надписями на околышах бескозырок; заросший бородой всадник в шкурах, ведущий за повод навьюченного циклопа (Дикий или Вольный, чёрт их разберёт?!). Шум, гам, гвалт. Обрывки человеческих голосов сливаются в единый хор со ржанием лошадей, визгом свиней и блеянием коз. И над всем этим “ароматным” хаосом — чистое, синее весеннее небо с росчерками дымков из труб.
Мимо меня, звеня колокольчиком, прошелестела карета без лошадей, с извозчиком на козлах. Он небрежно управлял ей, закинув одну ногу на подставку для фонаря. Едва не зацепив циклопа, извозчик дернул рычаг в сторону и карета легонько ударила животное по крупу. Бородач возмущённо крикнул что-то вослед лихачу, протянул руку к луку… Затем глянул на патрульных и, сплюнув, двинулся дальше.
По правую руку, в сотне метров от посольства, высилась сплошная кирпичная стена, с которой и начиналась городская черта. Ворота, с четырьмя массивными башнями, с пулемётами на каждой сверху и танком без ствола, вросшим навеки в грунт прямо перед входом, пропускали вовнутрь по паре телег разом. Небольшая толпа собралась и на выход: приземистый крестьянин с оранжевой повязкой на рукаве мрачно следил за тем, как патрульный без разбору выбрасывает тюки из его телеги; пара других патрульных весело балагурила о чём-то с высоким воином в коричневой медвежьей шкуре. Рядом дёрнулась и обречённо, затылок в затылок, двинулась за ворота колонна прикованных к общей цепи рабов под управлением толстяка-караванщика, что ехал впереди верхом на массивном циклопе. Там был Южный Тракт — по нему в Крысятник заходили в город те, кто путешествовал по земле, из Оленевского княжества, Псиного Царства, Вольных городов, Коммуны и Диких Земель. По нему обратно шли караваны с рабами, зерном, картошкой и много ещё чем…
Вдоль тракта с обеих сторон и до горизонта были разбиты поля с какими-то зелёными насаждениями, где сейчас трудились сотни перемазанных с ног до головы рабов. Бесконечные строения ферм, садов и пашен тянулись прямо от городской стены и до границ с Оленевским княжеством. Крысятник сам обеспечивал себя продовольствием, а ночью свет его окон, говорят, был виден даже из центра Москвы.
— Оставьте меня в покое, я гражданин города!,— внезапно закричал кто-то. Толпа расступилась, и я увидел невысокого парня в помятной одежде, которому пара патрульных ловко крутили руки.
— Где твоя белая повязка, если ты гражданин?, — поинтересовался у него высокий капрал в чёрном мундире, ловко саданул дубинкой по икрам парня. Тот закричал от боли и рухнул на бок.
— Вяжите его, и в комендатуру. Проверим, может быть, раб чей-то беглый.
Со стороны ворот подкатила чёрная карета с надписью “Патруль”. В клети сзади угрюмо зыркали по сторонам всклокоченные мужики с фингалами под глазами. Охранник распахнул клетку, скулящего от боли парня запихнули вовнутрь. Капрал запрыгнул на козлы, мазнул взглядом по мне, по пустым ножнам и, отвернувшись, приказал вознице:
— Трогай!
Карета медленно покатилась по бывшему проспекту, со чмоканьем раздавив пару крупных конских яблок. А толпа вокруг вернулась к привычному бурлению, словно бы ничего и не случилось.
Я сплюнул, развернулся и двинулся искать себе новое жильё. А для этого, для начала, нужно было пройти на другую сторону центрального района Крысятника, который назывался Торжищем.
С обеих сторон проспекта возвышались типовые многоэтажки ещё советской постройки. Они устояли даже во время ядерного удара, а теперь вовсю использовались жителями. Во многих окнах, правда, не было стёкол. Да и обжитыми большинство из них были только наполовину снизу. Этажи выше необитаемы, окна и балконы почти везде были заложены кирпичом, иногда — забиты деревянными щитами.