Я лишь стою и смотрю, открыв рот, на нее – Джулию, которая любит повторы серий «Фул хауса», Джулию, которая хрюкает, когда смеется. У нас появляются зрители – около пяти человек стоят в непосредственной близости от нас, и Имоджен, которая пересекла бар, словно доверившись давно спящему шестому чувству.
– Господи, Джулия, – говорит она, берет меня за руку и оттаскивает, будто думая, что та сделает какую-нибудь гадость. – Какого черта?
– Все в порядке, – говорю я, поднимая обе руки. Я была права – это ужасная идея. Не понимаю, о чем думала. Чувствую пробегающий по моему телу жгучий жар и холод в том месте, где от пива промокла кофта. Отмахиваюсь от Имоджен.
– Все хорошо, – выдаю я чуть резче, чем планировала. А потом обращаюсь к удаляющейся фигуре: – И я была рада тебя видеть, Джулс.
Джулия не останавливается.
– Тебе, наверное, лучше воздержаться от пива, Молли, – произносит она нараспев. – Ты немного толстовата.
– Хорошо, – выдавливаю я. Как только она уходит, руки начинают трястись. Патрик наблюдает за мной с другого конца бара. Мне хочется лишь закрыть глаза и оказаться как можно дальше отсюда, но если этому не бывать, тогда хотя бы хочу в свою спальню на третьем этаже, к большому серому одеялу и мерцанию экрана на коленях. Я хочу домой. – Мне надо… Мне пора, Имоджен.
– Что случилось? – К нам сзади подходит Тесс и подталкивает Имоджен бедром, держа в руках три шота с какой-то янтарной жидкостью и несколько апельсиновых долек для закуски. Ее глаза округляются, когда она замечает мою кофту. – Джулия сделала это специально?
Имоджен качает головой.
– Не спрашивай. – А потом забирает у нее два шота и один отдает мне, будто я ничего не говорила о своем уходе. – Готова?
Смотрю на них двоих – маловероятных товарищей по команде после всего произошедшего, но они здесь. Гейб прав, нельзя прятаться вечность. Осталось лишь семьдесят шесть дней.
– Готова.
День 24
Просыпаюсь в самом худшем настроении. В черепе пульсирует похмелье, а во рту сухо и пахнет. Естественно, сегодня не до бега. Чищу зубы и убираю спутанные волосы в хвостик, затем тащусь вниз за кофе. Мама сидит за кухонным островком в новых очках с толстой оправой и футболке в полоску, которая легко могла оказаться как из моего шкафа, так и из ее, и читает «Таймс».
– Доброе утро, – говорит она, и красноречивый взгляд на часы сообщает, что уже приближается полдень. – Как дела?
Нюхаю молоко в упаковке и морщу нос.
– Хорошо, – бормочу. Хотя желудку не так уж отлично.
– Правда? – спрашивает она и откидывается на спинку стула, рассматривая меня с материнским скептицизмом, от которого я отвыкла, ведь она больше года не пыталась меня воспитывать. Кстати, Эмили Грин была сиротой. – Потому что, надо сказать, выглядишь ты не очень хорошо. – Она делает глоток из дымящейся чашки. – Хочешь рассказать?
– Рассказать что? – огрызаюсь я. И вдруг вспоминаю, что именно это она предложила мне в тот вечер в десятом классе, когда я разболтала о Гейбе – я сходила с ума от чувства вины и паниковала, а она сидела в своем кабинете за столом: «Хочешь рассказать?»
И я рассказала.
Рассказала все.
Господи, теперь ее любопытство вызывает у меня отвращение, инстинкт самосохранения набирает силу, словно сильный осенний ветер, несущийся по озеру. Такое ощущение, будто она хочет содрать мясо с моих костей.
– У тебя что, творческий кризис? Ищешь новый материал? Я сказала, что у меня все хорошо.
Мама шумно выдыхает.
– Ладно, Молли, – говорит она, – будь по-твоему. Я знаю, что ты с удовольствием провела бы это лето не здесь, и уже извинилась перед тобой. Прости меня, если тебе кажется, что я вторглась в твою личную жизнь, но я еще…
Я набрасываюсь на нее.
– Мне кажется, что ты вторглась в мою личную жизнь? – Поверить не могу. Я действительно не могу поверить. – Ты кто? Кто так говорит? Как ты можешь…
– Я – писатель, Молли, – перебивает она меня, словно это религия или ее чертова культура, словно какой-то моральный релятивизм тут же все объяснит. – Я беру реальные события и использую их в качестве сюжета – вот чем я занимаюсь, вот чем занималась всегда. Конечно, есть…
– Ты моя мама! – парирую я, голос надламывается и с головой выдает отвратительное равнодушие, которое я взращивала последние полтора года, уродливую трещину в скорлупе. Качаю головой и опускаю кофейник на стойку с такой силой, что, боюсь, он разобьется. – Точнее, должна ею быть. Ты меня выбрала, помнишь? Сама так всегда говорила. Но на самом деле ты лишь хотела продать меня на органы.