День 39
Не знаю, зачем Патрик просит меня прийти в то время, когда Гейб работает в магазине – возможно, потому, что не хочет иметь со своим братом ничего общего, или это совсем ничего не значит.
– Привет, – говорит он, открыв для меня боковую дверь. Я чувствовала себя неуютно, когда постучала по раме и ждала его, потому что раньше забегала внутрь и украдкой таскала еду, которую Чак готовил на кухне. Обычно это было что-то с чечевицей или из цельнозерновой муки. Патрик стоит босиком, в порванных старых джинсах. Волосы чуть отросли после его возвращения в Стар-Лейк, и он больше похож на себя, каким я его помню, острые черты лица сгладились. – Заходи.
– Хорошо, – говорю и прохожу мимо него в темный пустой дом. Меня окружают знакомые запахи пыли, дерева и солнечного света. – Привет. – Пилот вскакивает с пола и пересекает комнату, чтобы поздороваться. И я так радуюсь, что в его преданном собачьем мозге осталось воспоминание обо мне, как будто в какой-то альтернативной вселенной я все еще являюсь частью этой семьи. – Привет, Пилот. Привет, мальчик.
– У него отказывают лапы, – тихо говорит Патрик, почесывая пса за мохнатыми ушами. – Ему десять; он больше не может подниматься по лестнице. Мама соорудила невысокий стул-стремянку, чтобы он забирался на диван.
Смотрю на Пилота, который довольно скулит. Его морда стала серебристо-серой. Помню, когда Доннелли привезли его из общества защиты животных, такого извивающегося и страдающего от паразитов – но мы с Патриком все равно катались с ним по двору, грязные и в пятнах от травы. Джулия не захотела к нам присоединиться. А Гейб, вроде как, гулял с друзьями.
– Черт, я не знала.
Патрик пожимает плечами.
– Да, не понимаю, почему мой брат тебе этого не рассказал, – говорит он и, напоследок погладив Пилота, направляется к кухонной двери.
Меня это задевает.
– Патрик… – начинаю я.
– Алоэ на террасе, – перебивает он меня. – Идем.
– Конечно. – Иду за ним по коридору мимо скрипучей лестницы и к яркой полной воздуха террасе, заполненной фикусами и кактусами. Рядом с панорамным окном стоит огромный и пугающий паучник, приветствующий при встрече. На полу лежит яркий ковер с оранжево-красным узором. Патрик достает из банки на полке ножницы – на случай, если вы решите провести здесь время, они единственные режут – и отрезает пару сантиметров от листа алоэ.
– Спасибо, – тихо благодарю Патрика. Наши пальцы соприкасаются, когда он отдает алоэ, и мое тело пробирает дурацкая дрожь. Еще до всей этой романтики мы с ним любили прикасаться друг к другу: то его рука закинута на мои плечи, то ладони прижаты, чтобы проверить, чья больше. Когда я думала об этом, то понимала, что чувствовала себя защищенной, находила ориентир, как, например, вести ладонью по стене в темной комнате. А теперь даже такой контакт кажется незнакомым и странным.
И Патрику, очевидно, тоже.
– Принесу тебе пакетик, – говорит он, прочищает горло и идет обратно на кухню, оставив меня в зелени, залитой солнечным светом.
День 40
Имоджен приглашает меня на гадание, и тогда я понимаю, что прощена; иду к ней после работы с двумя кусками шоколадного торта и диском певицы-композитора, на которую меня подсадила Пенн. Эта девушка из Бруклина играет на гитаре. Вечер прохладный, небо над озером окрасилось в розово-золотой. Днем шел ливень, и влажная дорога все еще блестит.
Я не была дома у Имоджен с того момента, как вернулась; он стоит на обочине дороги недалеко от старшей школы, внутри полно хрусталя, а в гостиной возведен алтарь богини. Здесь пахнет знакомо – ванилью и маслом пачули.
– Ну, привет, Молли, – говорит ее мама, когда открывает дверь в широких штанах, которые носит столько, сколько я ее знаю; но вот прическа изменилась. Лицо обрамляют совсем седые коротко стриженные волосы. Вспоминаю слова Имоджен про рак и крепко и долго обнимаю ее.
Беру на кухне две вилки и поднимаюсь по задней лестнице в комнату Имоджен, где она заканчивает рисовать кистью огромную каллиграфическую картину со словами «Медленно, но верно» размером шестьдесят на сто двадцать сантиметров.
– Неплохой совет, – говорю я.
– Я тоже так думаю. – Имоджен улыбается, опускает кисть в стеклянную банку с водой и жестом приглашает меня на кровать. В раму зеркала воткнута фотография, на которой запечатлены она и Тесс в выпускных мантиях. На стуле висит толстовка Род-Айлендской школы дизайна. – Готова? О, ты купила пирог?
– В расчете на примирение, – говорю ей, делюсь вилкой и устраиваюсь на древнем покрывале. Она дает мне перемешать колоду, которую я возвращаю через некоторое время. – Готова, – отвечаю, делая вдох.
Имоджен кивает.
– Подумай о своем вопросе, – инструктирует она, как и всегда. Помню, в средней школе я хотела знать, нравилась ли Патрику. После Гейба мысленно умоляла карты подсказать мне, что делать. Сегодня я даже не знаю, зачем пришла, но не успеваю собрать свои мысли, как Имоджен раскладывает карты на кровати.
– Ты сделала мне больно, – говорит она, и я включаюсь, как будто во время урока произнесли мое имя. – Когда вот так исчезла. – Имоджен смотрит на колоду. Ее ресницы накрашены фиолетовой тушью и отбрасывают тень на щеки. – Молли, ты была моей лучшей подругой. У тебя всегда был Патрик. Но у меня была лишь ты.
Открываю рот, чтобы оправдаться, начать извиняться и никогда не переставать, но Имоджен поднимает голову и качает головой.
– Подумай о своем вопросе, – снова просит она, в этот раз помягче. Вздыхает и переворачивает первую карту.