– Я… – Смотрю на его руку, как на посторонний предмет, на что-то, прилетевшее с другой планеты. Если не считать тот вечер на лужайке, после моего возвращения он почти не прикасался ко мне.
– Я сама, – говорю ему, быстренько провожу проверку рук и ног и решаю, что пострадала лишь моя гордость. Он миллион раз становился свидетелем моих унижений, но сейчас все по-другому. – Я в порядке. Просто сейчас я очень медленная и толстая, поэтому происходит такое.
– Ты что? – Глаза Патрика такого же цвета, что и тяжелое серое небо. – Ты с ума сошла?
– Господи, пожалуйста, не надо. – Поднимаюсь и снова поскальзываюсь, напоминая чертовых Лорел и Харди, снимавшихся в черно-белых фильмах, над которыми хохотал Чак, когда мы были маленькими. Я на грани – не знаю, чего, смеха или слез. Господи, я так устала. – Я не напрашивалась на комплимент. Они мне не нужны. Просто говорю, что сижу в этой грязи из-за того, что стала толстой и неповоротливой. Если это как-то ускользнуло от твоего внимания.
Патрик раздраженно качает головой.
– Ты сидишь в грязи из-за того, что не берешь мою руку, Молс.
– Ладно, хорошо, – говорю я, поддаваясь логике и желая согласиться с этим мнением. – Но…
– И ты, несомненно, красивая, поэтому не знаю, какого черта ты…
– Патрик. – Выпаливаю его имя прежде, чем могу остановиться – по глупости и не думая. Он тут же замолкает, и возникает ощущение, будто зажигалка с закончившимся газом на секунду дает пламя, искра возникает и пропадает.
– Возьми мою чертову руку, хорошо? – тихо просит Патрик. – Пожалуйста.
Я беру ее.
– Спасибо, – говорю ему, пребывая в шоке и наполняясь надеждой. Он кивает и ничего не говорит. Дождь еще льет, когда мы снова стартуем. Осторожный бег трусцой набирает скорость: есть только я, Патрик, бегущие до края земли, и стук дождя по асфальту.
День 48
Гейб еще в душе, когда я заезжаю забрать его на ужин, а Джулия бродит по первому этажу, словно голодный тигр из зоопарка Катскилла. Поэтому я пробираюсь на задний двор и сажусь ждать в шезлонг. Розы Конни пышно расцветают в летней жаре, тяжелые бутоны поникают, словно сонные дети Пенн к концу дня. Огород переливается яркими красками со все еще зелеными помидорами и медленно зреющей тыквой.
С прищуром смотрю на сарай в конце участка: краска облезает, двери провисли. Крыша, кажется, вот-вот рухнет. Интересно, смогу ли я когда-нибудь смотреть на прогнувшуюся крышу и не думать, как мы с Патриком впервые поцеловались, устроившись в спальных мешках на чердаке, который используется лишь для ночевок и хранения продуктов. Это произошло осенью, когда для сна в палатках было слишком холодно, но сразу после смерти Чака, поэтому за Патриком никто особо не следил: Гейб не пропускал ни одной десятиклассницы Стар-Лейк, Джулия без конца получала дисциплинарные замечания. Патрик же был тише воды, ниже травы.
У Патрика оставалась я.
Был октябрь, в воздухе пахло тлением, впитывающимся в землю. Под досками и между швами в стенах носился ветер. Мы не разговаривали и листали старый журнал Чака «Нэшнл Джеографик», словно парочка заучек, но, совершенно того не желая, прижимались друг к другу, чтобы согреться. Я чувствовала, как двигались его ребра, когда он дышал.
– Ты только послушай, – рассеянно сказала я и смяла пакетик с лакричными конфетами, когда перекатилась лицом к нему – в журнале была статья про черепаху по имени Одинокий Джордж, который остался последним в своем роде. Когда я взглянула на Патрика, он уже смотрел на меня.
Эмили Грин, наверное, поразилась бы тому, что произошло дальше. Пришла бы в недоумение, никак не смогла бы предвидеть такое, но правда в том, что я смогла. Я недели, месяцы и, возможно, годы будто прислушивалась, приложив к земле ухо в тот день, когда мы с Патриком познакомились. И услышала приближение этого, словно гул за много километров от нас. Я услышала. Я была внимательна. И когда его губы коснулись моих, я не была шокирована.
Поцелуй был недолгим, он, скорее, просто прижался к моим губам а-ля: «Держи». Держу, подумала я, глядя на него при свете фонаря для кемпинга, висящего на стене: он, как и журналы, принадлежал его папе.
Держи.
– Привет, – говорит Гейб, боковая дверь с грохотом закрывается за его спиной, и он идет по террасе в шортах и рубашке. От него пахнет мылом и водой, чистотой и новизной, и мои воспоминания о Патрике испаряются, словно вода с горячего асфальта. Это было тогда, напоминаю я себе. А это сейчас. – Прости за опоздание. Безумный телефонный звонок.