– Итак, – говорит Имоджен, надевая черное платье-холтер, из-за которого больше смахивает на пинап-герл. На мне юбка стретч и шелковый топ, больше ничего, настолько похожего на платье, у меня не было с седьмого класса – я была не в той ситуации, чтобы ходить на выпускной. – Есть мысли?
– Сойдет, – радостно произносит Тесс. Она сегодня улыбается и дерзит, но приехала сюда со слегка опухшим лицом, а короткие ногти были обкусаны до неприятных на вид обрубков. Она так и не сказала, из-за чего они поссорились, если ссора вообще имела место. А я и не спрашивала. – Твоя задница выглядит потрясающе. И я уже хочу тусоваться.
– Ну, тогда пей залпом этот восхитительный напиток, – говорю ей, кивая на почти полный стакан ликера. Мне нравится все сладкое, но после трех глотков этого напитка создалось ощущение, будто мои зубы носят свитера. – До дна. Давай, это именно то, что тебе нужно, изготовлено из качественного сырья.
– Практически здоровая еда. – Тесс решительно кивает. – За то, что меня бросил Патрик Доннелли, – говорит она и поднимает стакан.
– За то, что меня бросил Патрик Доннелли, – повторяю за ней и чокаюсь. Но смех мой звучит странно и неискренне: правда в том, что я чувствую себя обманщицей, а в голове навязчиво крутится мысль, что, просто оказавшись здесь и составляя им компанию, я вру с три короба. Патрик не связывался со мной с той самой утренней пробежки, но вдруг оказывается ближе ко мне, чем за последние полтора года.
Тесс допивает ликер и смешно кривится, словно только что хлебнула человеческой рвоты с керосином.
– Давайте сделаем это, – приказывает она, спрыгивая с кровати Имоджен, и чуть пошатывается. Затем одергивает подол короткого изумрудно-зеленого платья. – Чувствую себя трансвеститом на каблуках, – бормочет она.
– Ты понимаешь, что мы будем выглядеть, как проститутки, – отмечаю я.
И мы произносим одновременно:
– Трансвеститы-проститутки.
– О, вы такие смешные, – говорит нам Имоджен, закатывая глаза. – Помолчите секундочку, вызову такси.
В «Кроу Баре» заказываем шоты с виски и выливаем их в стаканы с яблочным вином. Этому меня научил Гейб, чтобы вкус был похож на яблочный пирог.
– Тема вечера – яблоки, – констатирует Имоджен. – Авраам Линкольн был бы доволен. – И добавляет, заметив наше непонимание: – Из-за яблони, понимаете? – спрашивает она и переводит взгляд с одной на другую. – Он не мог ее срубить. Или срубил и не смог соврать?
– Это было вишневое дерево, – говорю я, а Тесс вместе со мной произносит:
– Это был Джордж Вашингтон.
Нам это почему-то кажется очень смешным, и мы сгибаемся от смеха у своего столика возле музыкального автомата.
– Мы танцуем? – спрашивает Тесс, когда начинает играть песня Уитни Хьюстон, которую мы включили благодаря целой горсти четвертаков. – Помню, мне обещали танцы в трудную минуту.
– О, танцуем.
Имоджен хватает меня за запястье и тянет в толпу.
Я смеюсь, проходя вместе с ними в гущу людей, трясу головой и позволяю Тесс кружиться вокруг меня. Имоджен подпевает, словно мы все еще в ее комнате, а не в баре, где технически из-за возраста не имеем права находиться. У меня такое ощущение, что я провожу два отдельных вечера, будто присутствую здесь лишь наполовину: порыв связаться с Патриком стал настойчивым и физически ощущаемым, как зуд стопы, когда не можешь снять обувь, или першение в горле.
После следующей песни идем в уборную, змейкой шныряя в толпе.
– Как дела? – спрашивает Имоджен Тесс, пока мы стоим в очереди, сталкиваясь плечами. Пахнет канализацией. – Держишься?
Тесс вздыхает.
– Да, я в порядке, – отвечает она. – Просто чувствую себя такой дурой. – Она наклоняется над стойкой с лужицами и, рассматривая себя в мутном зеркале, стирает тушь, которая осыпалась с ресниц. – По крайней мере, я с ним не спала.
– Серьезно? – тут же выпаливаю я, а потом морщусь. Господи, не слишком ли отчаянно? Как отвратительно, что меня волнует, спали они или нет. Мы с Патриком никогда не занимались сексом. Наши отношения, когда мы разошлись, а затем снова сошлись, во многом вернулись в исходное состояние, и мы как раз шли в ту сторону, когда в конце одиннадцатого класса вышла злополучная статья. Я боялась, что как-то выдам себя, что, если мы этим займемся, он все поймет. Надо отдать ему должное, Патрик никогда не давил. – В смысле, это не мое дело, извини.