И тут Патрик подталкивает мою ногу своей.
Сначала я не понимаю, целенаправленно он сделал это или нет, как будто просто прижался. Тепло заструилось сквозь его джинсы и мои. Я стараюсь сосредоточиться на Имоджен, которая спрашивает, кто поможет растянуть холст для ее выставки, но точно слушаю со дна озера. Дыхание вдруг становится быстрым и отрывистым, и я пытаюсь успокоить его, чтобы никто не услышал.
Самое худшее – то, что я чувствую, как отвечаю – в животе зарождается желание, все тело напрягается, – но не знаю, кому именно. Что со мной, насколько я ненормальная, раз думаю, что им обоим?
Пальцы Гейба лениво играют со швом. Патрик подталкивает чуть сильнее, мышцы на его бедре заметно напряжены, так что это целенаправленно. Я как будто горю, охвачена отвратительным пламенем, пока все вокруг сидят и едят картошку фри. Меня пугают мое тело и сердце.
– Мне надо попи́сать, – объявляю я, вскакиваю, перебив Имоджен посреди предложения, вылезаю из кабинки и оставляю за спиной обоих братьев Доннелли.
День 66
Гейб снова приглашает меня на ужин следующим вечером – в этот раз на лазанью, которая запекается в духовке в глубокой сковороде, а мы с Джулией раскладываем на стойке салат, латук и помидоры. Овощи прямиком с огорода Конни, все еще грязные.
– Знаешь, о чем я думала? – спрашивает Джулия, ополаскивая под краном латук и кидая его в сушилку. Отмечаю на ней браслеты Элизабет, которые бренчат, когда она двигается. – Помнишь год цуккини?
– О господи, я думала, мы согласились не говорить об этом, – фыркаю я, стуча ножом по разделочной доске. Летом, когда нам было одиннадцать, Конни случайно вырастила богатый урожай цуккини, столько ни один нормальный человек не смог бы съесть за всю свою жизнь. Она добавляла этот овощ буквально во все – не только в супы и хлеб, но еще и в шоколадное печенье. А однажды сделала с ним тайком ужасное мороженое, как будто никто бы не заметил. В итоге Чак загрузил остатки цуккини в машину и поехал со мной, Патриком и Джулией выкидывать их в озеро. В частной школе его иногда подавали на гарнир, и мне приходилось отворачиваться, когда я проходила мимо раздачи в столовой.
– Тебе понравилось? – спрашивает меня Джулия, кинув тертую морковь в миску и выгнув брови. – Я имею в виду частную школу.
Все еще не могу поверить, что она так со мной разговаривает, почти точно так же, как раньше. Сколько часов мы провели на этой кухне до того, как весь мир оказался в огне?
– Слушай, Джулс, – наконец говорю ей, открыв холодильник в сотый раз и вынимая с полки на двери заправку для салата. – Я никому не расскажу про тебя и Элизабет, понятно? Клянусь.
– Хорошо, – беззлобно смотрит на меня Джулия. – И?
– И не надо быть со мной милой, окей? Если ты ведешь так себя ради этого. В смысле, если ты больше не будешь царапать ключом мою машину, было бы потрясающе, но… Я не… – Замолкаю, в груди вздымаются, словно волны, накопленные за год одиночество и унижение. – Я не знаю, что ты делаешь.
Джулия пожимает плечами, заходит за стойку и достает из миски кусок помидора.
– Честно говоря, я тоже не знаю, что делаю, – признается она. – В смысле, да, отчасти это из-за Элизабет. Слушай. Молли, после того, что ты сделала с моей семьей, мне хочется разодрать тебе лицо. И, прежде всего, это я тебя во все втянула, и… – Она замолкает, на секунду сосредоточившись на точке вдали. Интересно, вспоминает, как и я, про Барби и догонялки, которые заполняли наши дни в детстве до того, как мы стали с Патриком парой? А затем качает головой. – Совершенно очевидно, что Гейб запал на тебя. – И добавляет через мгновение: – Прости за машину.
Тихонько смеюсь, мотая головой, – хоть что-то. Я так устала от войны.
– И что это значит? – спрашиваю я, осторожно выставляя бутылочки на разделочный стол. – Мы как, снова дружим или нет?
Джулия смотрит на меня с другого конца кухни и откусывает морковку.
– Ни за что, – сообщает она и улыбается.
Патрик опаздывает на ужин, и я этому рада – меньше всего мне хочется сидеть за столом напротив него и притворяться, что между нами ничего нет. Я пыталась забыть о том, что случилось на дне рождения Имоджен. Пыталась вообще не думать о Патрике. Надо было его остановить – конечно, надо было его остановить, верно? Что это говорит обо мне? Смотрю на Джулию, которая тянется за добавкой, и вспоминаю надпись розовым маркером: грязная шлюха.
Гейб передает мне кусок чесночного хлеба. Конни делает глоток вина.