— ...Стихи Михаила Юрьевича
достижение всего мыслящего человечества. Он прочувствовал все основные законы вселенной. Он проникал в таинства движения светил. Он был истинным гением природы. Вопросы жизни и смерти, любви и ненависти, времени и пространства решал он. И находил ответы на них. Но он родился не в свое время и потому не мог ужиться с пошлым и лицемерным светом. Не было тогда места пророку в своем отечестве! И потому был варварски убит этим ничтожеством Мартыновым. Так обрушим же на прах этого ничтожества анафему и воздадим должное имени поэта-титана, его духу и его бессмертию! Почтим память о нём, воскреснувшим из праха, минутой молчания — единственной возможной благодарностью ему!
Ее предложение явилось неожиданностью для всех, как гром среди ясного неба. Но разгоряченные страстной речью, взбудораженные пламенным призывом, поддавшиеся древнему инстинкту люди, все как один, живо последовали ее примеру, задвигали стульями, зазвенели чашками и блюдечками, остолбенев, замерли, затаили дыхание и ждали, когда Зоя Николаевна даст отбой и сядет.
А она не торопилась, строго и решительно смотрела вдаль и думала:
"Ну ты, Жанночка, меня не проведена, знаю я тебя! Не видать тебе его, не видать! Не ходить, не мять в кустах багряных лебеды... Мой он, и можешь не пялить в его затылок свои бесстыжие глаза, и сейчас ты убедишься, кто я для него!"
Молчание продлилось гораздо дольше минуты. Но никто не возражал. Даже Станислав Измайлович замер, как монумент. Скорее всего, он только что вышел из дремы и не понимал, по какому-такому поводу стоят, но коли стоят, то повод существенный, общественно-важный.
Всех проще было Нихилову. Он владел своими чувствами и мыслями на высшем уровне, ему ничего не стоило простоять так еще хоть сутки.
Но Зоя Николаевна повелительно махнула рукой, села первой, а там уж и остальные расселись, задышали часто, и с виноватыми улыбками воздали лектору долгими аплодисментами. Та девушка в летах и Мычью задали Зое Николаевне по вопросу, и она обстоятельно им ответила.
Успокоившись, собрались было гости заняться недопитым чаем с конфетами, но тут Зоя Николаевна перехватила инициативу у Анжелики Пинсховны, громко административно заявила:
— А сейчас мой коллега, литератор по образованию, художник по призванию, великой души и глубокого ума человек, — тут она коротко, но выразительно — так, чтобы видела только Жанна, посмотрела на Нихилова восторженным, наиоткровеннейшим взглядом, — сделает небольшой научный доклад по актуальной, важной для нас всех проблеме.
Нихилов растерялся. Нихилову впервые за последние пятнадцать лет (не беря в счёт Оксану) отказал дар самоконтроля. Нихилов вдруг отчего-то был готов провалиться сквозь землю. Во-первых, его ошарашила громкая, лестная характеристика, во-вторых, привёл в смятение откровенный, властный и, как ему показалось, всем понятный взгляд Зои Николаевны, в-третьих, она зачем-то особенно выделила слово "проблеме", хотя никаких актуальных проблем он, собственно, не собирался затрагивать, и в-последних, его вновь, как тогда, одолело непонятное, гадкое, мерзкое удушье.
На какой-то период Нихилов, в полном смысле этого выражения, потерял ум. Зачем-то он принялся ковыряться в карманах, уронил на пол спички, полез их доставать, опрокинул стул, вылил на брюки чашку чая. На него старались не смотреть, дипломатично не обращали внимание, занимались чаем с конфетками. Он же, хрипло дыша, опустился на колени, полез под Жаннин стул толи за спичками, толи еще за чем...
И вот эта самая ужаснейшая заминка его и выручила. Да — выручила! В прихожей раздался свирепый непрерывный звонок, и все тотчас забыли о ползающим Нихилове.
С громыхающим сердцем в груди бросилась Анжелика Пинсховна в прихожую. Кто-то сказал: "Он!" Тут все разом вспомнили об обещанном сюрпризе, зашептались и не сводили глаз с закрытых дверей. Все, кроме троих. Бернштейн и Жанна помутневшими глазами наблюдали за Нихиловым, который в замершей четвереньковой позе в упор разглядывал Жаннины ноги ниже колен, обтянутые в узорчатые синие чулки. Зоя Николаевна потерянно-растерянно улыбалась, а Жанна обитала на восьмом женфорическом небе, там она покоилась на царственном белоснежном облачке, облаченная в ничто и испытывала то, что испытывают редкие земные женщины.
Тем временем двери широко распахнулись и в залу вошли смущенный Серёжа и дерзкая Катя. Они живо устроились прямо на полу, рядом с тем местом, над которым нервно подергивались и дрожали замечательные ноги Зои Николаевны.