В прихожей никого. Посмотрелся в зеркало. Рукава влажные, но незаметно. Лишь бы запах не подвел. Поднапрячься бы, да в лицо добавить равнодушия. Поднапрягся. Что-то получилось. Прислушался.
В зале истошно кричал Антошка ударный (Певыква слушал его без всяких приспособлений — руки за голову, лежа на спине на полу).
Вячеслав Арнольдович открыл дверь.
На его стуле теперь сидел Изыскатель. Скрестив руки на груди. Смотрел на Антошку. Пришлось внимать Ударному стоя у порога. Две пары женских любящих глаз убедились, что Нихилов на месте, и тогда уже перестали сопротивляться притягательной Антошкиной власти, отдались ей всецело, как все.
"Прими мой вызов, Примадонна!
Грызи свои грехи!
Да, ярость мщения бездонна -
Как все мои стихи!"
Смотреть в глаза кричащему Антошке было невозможно, как невозможно смотреть на солнце. Никто не смотрел, кроме Глота. Вячеслав Арнольдович сгоряча раз взглянул, и тут же словно ослеп, принялся вытирать глаза мокрым платком, опустил голову, совсем как провинившийся и невоспитанный.
Чтение дошло до апогея.
Ударный метался молниями взглядов по опущенным головам, и если на долю секунды ухватывал краешек чьих-нибудь глаз, то пронзал несчастного насквозь, вдавливал глазные яблоки в череп, пригвождал, припечатывал к месту, и заполучив дрожь и отчаяние бедняги, переходил на срывающийся победный вопль.
"Дикует небо!
Подо мною
Гарцует звёзд
Сугроб!
Мне предначертано
Судьбою
Страдать
И выйти к Аналою,
Не проклятому чтоб!
Да, только в лоб!
И не иначе!
Пошлю я пулю!
Пусть заплачет
И гений! и холоп!"
После этих замечательных строчек все полностью вобрали головы в плечи, так как, естественно, ощутили себя не гениями, а холопами. Иначе и быть не могло. Иначе и не подразумевалось. Взмыленный Антошка безжалостно всадил слово "холоп" в мокрые чёлки и лысины, несколько раз размеренно и обжигающе повторил последнюю строку, барабаня раскаленным градом слов по изогнутым, взмокшим спинам. Эффект от Антошкиного артистизма действовал незамедлительно и потрясающе.
Угнетал Антошка, умерщвлял. Смертельные трюки устраивать любитель.
Вячеслав Арнольдович, тот вообще уничтожился, распался на мелкие неприхотливые частички и отказался от какого-либо мышления наотрез.
Анжелика Пинсховна плакала. Ей было обидно за нечеловеческие страдания поэта. И очень, очень жаль его. Катя и Серёжа отстранились друг от друга, каждый из них считал себя недостойным другого. Мычью раскис, расплылся по столу. Станислав Измайлович переживал физические мучения, у него, вдруг, дико скрутило живот. Но он терпел, пускал на брюки слюну, скрежетал зубами, постанывал и поскрипывал.
"Совещаются. Советуются. Заперлись. Пи-пи, ти-ти. Приём. Операция не получается, милые мои", — вопреки всему витала странная ирония в комнате.
"Какая страсть!" - смотрела Зоя Николаевна на ноги соперницы и почему-то вспоминала Нихилова без ничего.
Жанну потянуло в коридор и дальше, откуда последним возвратился Нихилов. Это догадливая интуиция несла ее прочь от власти Антошки, интуиция любви подсказывала, что в туалете произошло нечто важное, нужное ей...
И лишь двое, Трагик и Комик, не обращали внимания на Антошку.
Они закрыли глаза и во мраке думали об Оксане.
Иногда они посматривали на автора сочувственно и дружески.
"Быстрей бы под снег!"
Глот сидел насупившись, по его лицу нельзя было понять, как он оценивает ситуацию: принимает или отвергает. И нельзя было с уверенностью сказать - он ли настоящий автор, зеленый и всё такое. Скорее всего его вообще здесь не было. Быть может, он присутствовал на втором этаже, где Певыква, перебравшись в ванную, распластался на полу, втирая ухо в железный таз, а быть может...
Впрочем, все эти гадания вне объективной компетенции.
******
…………………………………..
……………………………………
…………………………………. - Так……………………………………………………………………………………………
- А ледник?
- Вы еще слишком наивны, Вячеслав Арнольдови……………………
Пиастр Сивуч.
- Ледник пройдёт, — пояснил Станислав Измайлович, — а жизнь останется какова она есть. И кто, как не вы, будете беспрепятственно отражать ее в правдивом...
- Ясном, — вставил Пиастр Сивуч.
- и нашенском свете, — продолжал Станислав Измайлович.