Посмотрите, как она выходит из автобуса, как поднимается по лестнице, какие у нее руки, какая она вся воздушная и легкая, стройная и ничья — посмотрите, обалдейте, сойдите с ума, живите с ее образом всюду, растерзайте себя на часта, разбейте вдребезги о стену голову — но скажите! но скажите, может ли быть, жить во плоти и крови, среди всей этой пошлости, зависти, в чаду оргий и подглядываний она - земная, такая, как есть, Оксана? То-то и оно, что вы боитесь...
Он властный, он мог создать и внедрить ее. Как? Мне это не любопытно. Я хочу знать — зачем? Чтобы мы ужаснулись своим давно известным порокам? Чтобы мы изгнали страхи и слабости из своих сердец? Чтобы мы перегрызли друг другу черепа и посходили с ума? Ему и иже с ним понадобилась наша среда обитания? Чьи жизненные интересы он представляет? Не такой уж он желанный — этот фантастический мир.
Я тупею от вопросов, которые с оглядкой задаю себе. Ни к чему эти вопросы! Есть одна истина, осознанная мною раз и навсегда, - когда я вижу ее, мне хочется умереть, когда ее нет, мне нужно жить, чтобы увидеть ее.
Его я даже не ненавижу. Что там, у меня нет ни малейшей антипатии к нему. В принципе, у него неблагодарная задача. Выполнив ее, он непременно получит увесистый шиш, начиненный зловонием и скрежетом зубовным, если, конечно, к этому финалу его власть не прервут другие, те, у кого наиболее чётко и грамотно выражены жизненные интересы.
Овцы! Овцы! Мне не стоит забалтываться, я не стар, но у меня тоже пошаливает сердце от мыслей, "от прозрений и предчувствий". И вообще ото всего происходящего.
Итак, где вы, Вячеслав Арнольдович?
- ... Где же вы, Вячеслав Арнольдович?
- Здесь я, молодой человек, — высунулся Нихилов из-за книжного шкафа.
"Молодой человек", — надо же! Формы и нормы.
Меня удивило, что в его кабинете появилась ширма, такая заурядная, классическая ширма, какую обязательно выставят в фильме, или спектакле, где есть сцены из жизни актрисы конца XIX, начала XX веков. Хотя чему тут удивляться? Во Дворце сколочен самодеятельный театр, а раз есть Театр, должны быть и декорации. А если взять во внимание тот факт, что Вячеслав Арнольдович принимает руководящее участие в организации и репетициях двух пьес, то с ширмой всё ясно, и незачем удивляться ее появлению в комнате, пардон — в кабинете. Всё это я понимаю, но ширма меня смущает, назойливо лезет в глаза своими яркими безвкусными цветами. Это, наверное, оттого, что говорят, будто у Нихилова с Зоей Николаевной состоялся крупный разговор, нелицеприятный, поспособствовавший резкому охлаждению былых отношений. Если нужно будет, автор введет вас в курс дела.
- Мне можно пройти?
Что-то он явно не торопится выходить из-за шкафа. А мы, смертные, тоже хороши — сами же понастроили кабинетов, посадили туда начальников, а потом снуем: "Можно войти? Разрешите? Простите? Дозвольте? Позвольте? До свидания. Спасибо. Благодарю. Очень рад. Тю-тю, тя-тя, ти-ти!"
Вот он, сам звал, а теперь, как болван, улыбается. Прохожу, сажусь, спиной к нему, в кресло. Кто его знает, зачем человека смущать, может, у него подтяжки лопнули?..
- Спасибо, что пришли.
Над самым ухом. Я упустил из внимания. Этот ковер заглушает шаги. Явился, как тень. Не люблю, когда кто-нибудь сзади околачивается. Всякое случается. Хомы бывают слабы перед влиянием на сапиенс разных бандитообразных целей и желаниями отдаться какой-нибудь одной и только одной "неопровержимой" истине. И цели и истины лучше встречать передом, нежели затылком — очень соблазнительным местечком для хоть чуть-чуть знающих анатомию или же для посещающих кинотеатр. В лоб — жутко, зато не слепо.
Я встал. Развернул кресло. Вячеслав Арнольдович показался немного взволнованным, оттого, верно, что руки сунул в карманы. Это не в его принципах. А в целом, держится на высоте, как обычно — деловой, знающий завтрашний день, отвечающий за каждое слово и каждый кивок.
- Чем обязан?
Умеет же садиться за стол! Руки в карманах, а всё равно умеет. До чего обаятельная улыбка. Расположен, по-приятельски расположен.
Везет же людям! Ни про что, ни за что дарит им природа внешность начальника того или иного учреждения. Одному — повадку, осанку и голос управляющего трестом. Второму — обличие директора хлебокомбината. Третьему — физиономию зам. зама директора шарикоподшипникового завода. А четвертому и вовсе универсальную — на все должности жизни. И это бесплатно, от всей души, на вечное пользование. А вот другим перепадает шайба искателя стеклотары, и это несмотря на то, что в голове у него вся почва для роста идей по разработке залежей глубинной нефти, вот и бейся, доказывай после этого, что ты не выродок алкоголички макаки-резус и вертлявого гастролера-павиана. Этому биться незачем — его, сам не захочет, за уши вытащат и в кресло посадят, раз уж кресло именно для него стоит, пылится.