Но это было куда ни шло!
Его потрясало другое открытие: он ничего не знал о своей родословной, и не то чтобы забыл — просто ничего не знал. Имя деда, жалостливые глаза одной из бабок, и всё.
Единственное, что он видел отчетливо, - это свежую могилу матери. Металлическую пирамидку с фотокарточкой, а за всем этим — темноту. Ни деревьев, ни других могил, ни звука.
Мать умерла недавно, и, вспоминая её, он будто впитывал запахи дома, суету похорон и себя с братом в пустой прибранной комнате. Кем и как прибранной — не видел, знал, что прибранной.
Нет, не пугали его смерть как таковая и смерть той, что дала ему жизнь. Раньше он часто готовился как мог, настраивался на вечную разлуку, хотя она и подстерегала незаметно, вкрадчиво, невпопад. И тогда ему было больно, что выросшие должны покинуть вскормивших, что надо, должно жить своей самостоятельной жизнью, иметь свой дом, своих детей, приезжать изредка в гости к ближним и снова уезжать, не досказав, не раскрыв, не приняв что-то... чтобы работать, творить (кому?), растить детей, чтобы они так же дурели и мучались уже твоей смертью...
А время-то тик-такает, и всё прочее.
И теперь ему не так больно, так близко, так ощутимо чувство утраты, досады, недоумения и растерянности. Он может философски смотреть на изменения вещей, событий и всего живого. Он научился учитывать вторжения Случая, волю сильных и слабость друзей. Заматерел. Оброс многократным опытом, познанием психологии душ и сердец, лиц и масок.
Давно смирившись с второстепенным положением в театре, он играл такт в такт, как было нужно режиссёрам, и им всегда оставались довольны. Хотя намекали, что он способен на большее. Но он оставлял себя для встреч с друзьями, которых было немного, но с которыми всегда можно развеяться от напряжёнки, отдохнуть, покуражиться. Оставлял себя и для любовных занятий, привязанностей, удовольствий и развлечений. Как-то незаметно они стали главенствовать в его жизни, а работа шла самоходом, теряла смысл, побоку скользила...
И вот теперь, когда он, казалось, врос в свой наглухо сформировавшийся жизненный панцирь, стал тем, кто есть, с небольшой поправкой на мелкие будущие изменения от прихотей судьбы, он понял, что и идёт ниоткуда, что позади ничего не было, что он всегда избегал думать о чём-то действительно значимом, настоящем, сложном. И вот тогда-то медленно, как по капле, он стал ощущать, как где-то внутри образуется пустота, и так же медленно день за днем он заполняется ею, Оксаной, которую со дня появления в театре он опекал, оберегал, но никогда не думал, что будет жить ею, вглядываясь в черный провал пропасти, и тревожиться, и мучиться, оставшись без прошлого, утратив долгие Христовы годы.
"Можно, конечно, — анализировал он свое положение, всматриваясь в свет электрических фонарей за окном, — приписать мои комплексы или, вернее, это состояние многоуважаемому автору, его выдумкам. Проделки зелёного Глота Изыскателя, так сказать. Нет ничего проще. Но если бы он отстранил меня от участия, то что? — я задышал бы как прежде? Увидел бы своё прошлое, вернулся бы опыт, привычные интересы обрёл бы, познал бы свою родословную? Вряд ли. Ни прошлого, ни опыта, ни родословной нет, и ничего тут уже не восстановишь. И не стоит. Не один я, мы все слишком слепо жили. Занимались не тем, мечтали не о том, и стали...чем есть. А теперь вот я и Колька изменены ею. И трещит по швам наш уважаемый каркас добродетелей. Но где же выход? И есть ли выход?.."
Кончилась лента, магнитофон выключился.
Люди кричали. Это всегда так, если музыка и разговор под "это дело", то переходишь на крик, а в тишине не можешь сразу снизить тон.
- Милочка! — вопил на ухо Ольге Зигмунд. — Я всегда признаю свои ошибки! Мне нужно страстное сердце! Кровь и бешенство глаз! В тебе это есть! Ты невероятна!
И он преданно тискал её вялые руки.
"Офелия" его ненавидела, но постепенно успокаивалась, ей казалось, что к ней расположен грустный Комик, созерцающий публику мутным, загадочным взглядом.
А Мычью продолжал исходить звуками и слюной. Младший администратор уже успел забыть, как двадцать минут назад производил неприятную, но крайне необходимую процедуру в ванной.
Тогда он был подавлен, уничтожен и угнетён, а сейчас ничего — в своей обычной форме, на круге своём, в блаженстве предвкушения, разве вот заставлял себя не смотреть на Оксану...
Трагик подсел к столу и с думающим лицом не слушал дебаты Живи-пока-Живётся с Тушисветом и Втихаря. Последние отчаянно доказывали эстету лучшей гостиницы необходимость внедрения жёстких решительных мер для искоренения курения и ликвидации абортов. Живи-пока-Живётся твердо стоял на либеральной платформе.