Андриано видел: огонь потух только к утру третьего дня.
Тогда старательно собрали пепел и землю с места казни и бросили всё это в реку.
* * *
— Оксана! Я прошу вас! Очень важно!.. Придёте?! — Нихилов хотел уж было брякнуться на колени, но помешали полы тулупа и Зигмунд Мычью.
Довёл себя Нихилов до безумия. Или его довели. Такой момент выдался, судьба решается, а тут Зигмунд. В шкурах, как первооткрыватель Аляски.
— Ну чего ты хотел?! — рыкнул Нихилов, выбрасывая изо рта клубы пара.
— Только к жёнам и только к чужим, — по обыкновению попытался съюморить Зигмунд.
Но обессилил, стушевался, смог только глупо улыбнуться, ходульно развернулся, покинул кабинет. Скверное настроение теперь у Зигмунда. Дома он, может быть, отойдет. В ванной. Разоблачится. И на пользу. По причине похолоданий месяца два не мылся, бельё не менял. Пора уж. Сто раз он зарекался не смотреть на Оксану, и вот — на тебе — нарвался!
В кабинете сегодня особенно холодно. Вячеслав Арнольдович обморозил кончик носа и теперь страдал, подозревая, что выглядит не на должном уровне. Похудел Нихилов, подзапустил свой внешний облик, но обширный тулуп скрывает, как-то не особенно бросаются в глаза перемены туалета, на блеклом лице из-под козырька ушанки одни лишь глаза горят просящим жёлтым светом. Последние дни он всё чаще впадает в замороженное состояние, и привык к моментам бездвижности настолько, что перестал обращать на них внимание. Пожирает его любовь.
А вчера он жесточайшим образом напился. Алкоголь подействовал довольно необычно, вызвал полнейшую слепоту и погнал вон из квартиры, на автопилоте, как бы сказал Зигмунд Мычью.
Осознал себя Вячеслав Арнольдович ночью. На улице. Во мраке и одиночестве. Где и сколько блуждал — никто не знает. Но остановился. Постепенно стал различать небо от земли.
Наклонившись и пошарив шубенкой, убедился, что под ногами самый настоящий асфальт. Но местонахождение так и не смог определить.
Проверил: одет по норме, ватные штаны на месте, валенки, свитера, тулуп и ушанка. Потёр щеки — чувствуется, значит, не успел обморозиться.
И он повеселел, пошёл. Мозг заработал.
"Бывает же такое, — напрягал он горячие извилины. — Где я? Кто я? Только лишь мечтатель... И почему этот город без огней? Свет выключили, что ли? Такое чувство, будто я родился заново, не обременён местоположением, временем, свобода! А, кажется, потеплело. Какой там Ледник, нет никакого Ледника, кончился сон!"
Он остановился, попытался развязать тесемки под подбородком, но пальцы не слушались.
"Ни черта в этом шлеме не слышу! А может, я родился в прошлом и теперь я рыцарь в доспехах? Печального образа. Данте. Вот это да! Может, крикнуть?"
- Го-го-го! огласил он ночь хриплым свистом, - динозавры, выходите биться!
Морозный воздух спрессовался тугой стеной, не пропускал звуки, так что крикнул Нихилов, словно в тесной камере. Безмолвствовали стены домов. Какое там эхо! Ни шороха извне.
"Вымерли динозавры. К чему это я?" — упрекнул он себя, и вдруг налетел на что-то, ударился лбом, отскочил.
Мутная глыба маячила впереди. Горячие извилины пытались расшифровать ее контуры.
- Вот он - динозавр! — прошептал Нихилов с ужасом.
И на три минуты впал в замороженное состояние. Организм защищался направо и налево. Организм не впускал в мозг какую-либо волнующую информацию. Иногда совсем не впускал, или же, как теперь, давал возможность клеткам перестроиться для приёма на свой привычный, безболезненный для мировоззрения лад.
И обретя подвижность, Нихилов стал быстро отползать от неожиданного препятствия.
Но тут:
"Что я — трус? - Пошёл он против самого себя. — Я — трус!"
И набравшись мужества, доказывая предполагаемым зрителям, он двинулся на динозавра. Образ Оксаны его подтолкнул.
Динозавр был плотный и очень большой. Он не двигался. Мёртво стоял. Вечно.
"Наверное замёрз, — совсем осмелел Нихилов и похлопал рукавицей по шершавому боку. — Чувство ты мое, реликтовое! Пришёл-таки к праматери! Возвратился к слезам своим гибельным. Ну иди, я тебя поцелую".
И припал Нихилов к ледяной, колючей поверхности. Долгий страстный поцелуй опьянил его больше прежнего. Весь экстаз, всю свою суть вложил он в этот дарственный поцелуй. В голове от счастья зазвенело. Насладился подзавязку.
Будет. Хотел оторвать губы от динозавра — не тут-то было! Не желает отпускать динозавр. Прилипли губы. Приклеились. Волосы у Нихилова под шапкой зашевелились. Дёрнулся! Не отпускает.