— И тогда у вас отобрали сына? .
— Не сразу. Его обрабатывали по меньшей мере полгода. Я, идиот, ходил за ним хвостом: думал, не достанут, — Виктор на секунду закрыл руками лицо. —Довольно. Ради Лешки я подожду четверть часа, но у меня хватит сил спустить курок.
— Вот только зачем... — прошептала Светлана.
— А задайте себе этот вопрос. Направите вы пистолет на незнакомых людей, если от этого будет зависеть жизнь вашего ребенка? Или проживете еще тридцать, пятьдесят лет с чувством вины?
— Но есть же и другие пути. Мирные демонстрации, голодовки, марши протеста...
—Да? — Виктор с любопытством посмотрел на нее. — И что, помогает?
Светлана промолчала. Виктор несколько секунд смотрел на нее, потом кивнул и вернулся за стол.
Я обхватил руками колени. Подумать бы о чем-нибудь хорошем, светлом...
Пуговка в ухе тихо напевала:
Перед моим носом остановились знакомые каблуки. Анжела опустилась рядом.
— Не прогоняйте меня, а? — попросила она. — Совсем плохо одной. Трясет, как выброшенного на мороз щенка... простите за экспрессию.
— Садитесь, — я подвинулся. Пальцы машинально потянулись к уху, и мелодия умолкла, оставив на память строчку: «Нам не так уж долго осталось быть здесь вместе...»
— Вы, должно быть, отчаянно смелый человек, — задумчиво проговорила Анжела. — Верите, что с вами ребенку не будет хуже, чем в интернате. Чем с родным отцом. А ведь мальчик будет сравнивать, нет? Или девочка?
— Анжела, мне неприятны ваши намеки.
— Простите. Не хотела вас задеть. Но такие мысли у вас были, верно? Страх, что вас сочтут за извращенца; неуверенность в своих силах; боязнь, что вы не поймете ребенка, а он вас...
— Все гораздо проще, — я невольно улыбнулся. — В детстве я мечтал, чтобы меня забрали. Из комнаты с шестью кроватями, от тусклых ламп, от чувства голода на пятом уроке... Я не ждал виноградных рек и кокосовых берегов. Закуток за ширмой, кружка чая на кухне и кто-то, кто обнимет и выслушает, — только и всего.
— Последнее важнее, — серьезно сказала Анжела. — Но времена-то изменились. Теперь никто не живет в комнатах на шесть человек. Удобные помещения, компьютер и электронный счет у каждого ребенка, поездки за границу... вы ведь это и хотели ему дать, верно?
— И это тоже. Ему было бы с кем поговорить каждый вечер; уже немало. Нет у меня отцовского инстинкта. Есть желание приютить, сберечь, защитить. Нереализованная любовь. Одиночество, в конце концов. Но сейчас... — я обвел рукой зал. — Сейчас, как видите, это не имеет значения.
— А что имеет? — спросила Анжела. — Перед смертью? Любовь, ошибки, преступления? Вы когда-нибудь любили, Родион? Ошибались — так, чтобы было больно всю жизнь?
— Я... да. Была одна девушка...
— И вы ее бросили?
— В каком-то смысле, — я глянул за окно. — Тогда тоже была осень. Мороз, лужи замерзали, а она носила старые туфли, купленные еще к выпускному. Денег не было совсем, стипендия кончалась через две недели. Мы подрабатывали репетиторством, но это так... копейки.
— Только не говорите, что она ушла к богатому бизнесмену, — разочарованно протянула Анжела.
— Она ушла к богатому бизнесмену, — послушно повторил я. — Но уже потом, два года спустя; это не важно. А тогда мне очень хотелось купить ей теплые ботинки. И... когда друзья зазвали меня в донорский центр при клинике искусственного оплодотворения, я не стал отказываться.
— И сдавали вы, разумеется, не кровь.
— Еще бы. Тогда программа «Я сама» только начиналась, доноров не хватало. Платили столько, что хватило и на обед, и на ужин... и на меховые полусапожки Юлькиного размера, — я глубоко вздохнул. — Боги, какой же я был идиот... как Юлька плакала. А потом собралась и ушла. Вмиг.
— Так это она вас бросила? Из-за, — Анжела улыбнулась, — «ребенка от другой женщины»? Но как же она вас не простила, Родион? Из-за одной ошибки...
— Это не ошибка, это ребенок, — ответил я резче, чем намеревался. — Живой, как я или вы. И я уже не могу повлиять на его судьбу.