В начале октября в непосредственной близости от главного барака были замечены медвежьи следы, а с окрестных холмов начал доноситься волчий вой. Все прекрасно помнили о прошлогодних зимних нападениях свирепых оголодавших волков, и Грили во избежание повторения издал приказ, запрещающий личному составу удаляться от станции более чем на 500 ярдов. Люди, и без того ощущавшие себе запертыми в ловушке и бывшие из-за этого на взводе, сочли столь жёсткое ограничение свободы передвижения слишком строгим, но, поворчав, вынуждены были подчиниться. На офицеров действие приказа не распространялось, но и они считали его избыточным и не дающим ничего, кроме нагнетания недовольства. Будучи охотниками и формально не состоя на военной службе, Йенс и эскимос Фред продолжали выходить на промысел, куда им вздумается, и то один, то другой возвращался в лагерь с добытой тюлениной.
Люди старались держаться и взбадривались, как могли. Отметили день рождения рядового Фредерика стандартными дозами рома и к вечеру даже чуток разбуянились под скрипку рядового Шнайдера. Брэйнард от души рассмеялся, когда народ затянул «За садовою оградой», отметив, что «скрипичный репертуар Шнайдера за лето ничуть не изменился!». Дело в том, что, будучи среди них чуть ли не единственным сносным музыкантом, Шнайдер знал и умел исполнять одну-единственную мелодию.
Грили, со своей стороны, пытался искать общения со своими людьми и проводил часть времени в казарме за играми в шашки, шахматы и вист, отдыхая заодно от Кислингбери и Пави, тесной близостью с которыми изрядно пресытился. Естественно, продолжал он ежедневно вести и свои научные наблюдения.
В конце октября Пави уговорил Грили отпустить их с Брэйнардом и Йенсом на 10 дней в санную вылазку на юг вдоль берега Земли Гриннелла в смутной надежде найти какие-нибудь схроны или даже целый корабль, хотя последняя перспектива была крайне сомнительной и сбыться могла только в том случае, если бы «Нептун» вмёрз во льды. Грили поначалу противился, но затем нехотя позволил этому трио выступить в поход, решив, что так и быть, пусть немного развеются от монотонности лагерного быта. Путешествие выдалось многотрудным. Брэйнард отметил, что освещённость упала уже у острова Беллота, «а затем и вовсе пропала», а в таких условиях «все очертания и тени в торосистых льдах теряются», из-за чего их сани то и дело напарывались на большие глыбы льда и стены смёрзшихся снеговых наносов. Брэйнард вынужден был спешиться и идти впереди упряжи по труднопроходимой местности, окриками предупреждая Пави и Йенса о препятствиях во избежание поломки саней.
Добраться им удалось только до бухты Карла Риттера, а далее к югу льды у берега делались непроходимыми. Прочесав до этой точки всю береговую линию, они несколько часов обшаривали теперь в три пары глаз линию горизонта, но так ничего и не нашли – «ни записки, ни каирна». Единственное, что они усмотрели, – белую подсветку снизу облаков, нависших над горизонтом дальше по проливу Кеннеди. Это так называемое «ледовое мигание» – отражение падающего далеко с юга на ледяное поле света, по которому, кстати, инуиты отменно ориентируются. Не обнаружив более ничего, они оставили на берегу собственный каирн с запиской – и вернулись в форт Конгер всего через восемь дней после выступления в поход продрогшими и измотанными.
Всеобщее уныние временно развеяла серия невиданной красоты и величественности северных сияний, превзошедших по яркости и размаху все виденные ими в прошлом году. Началось это в середине ноября, точно совпав с уходом солнца. Первым всех оповестил о том, что в небе творится нечто небывалое, сержант Ралстон, вернувшись после ночного снятия показаний приборов к завтраку. Он сказал, что через всё небо промчался ярчайший сверкающий метеор, оставивший после себя огненный след, который провисел в воздухе, блистая и переливаясь, не менее 5 минут.
Затем на протяжении недели световые шоу делались всё ярче и визуально ближе вплоть до того, что начинало казаться, будто до них можно дотянуться рукой. Астроном Эдвард Израэль воскликнул как-то: «Небом клянусь, мне показалось, что это зарево вот-вот ударит мне прямо в лицо подобно молнии!» Но, к его чести, он не забывал и о сугубо практической стороне творящегося вокруг и отметил в журнале, что инструментальные наблюдения стали сильно затруднены из-за аномально сильных возмущений магнитного поля. В частности, даже стрелка компаса, по его словам, «бешено и беспорядочно колебалась, меняя направление, на протяжении 3 суток». По случаю столь небывалой активности он по личной инициативе стал снимать показания магнитометра каждые 5 минут.