Сильнейшая и затяжная магнитная буря настолько оживила ход событий небесных, что многие за неимением других дел пытались передать открывавшееся их взору словами в своих дневниках. Брэйнард писал: «Наблюдали во всём блеске арку полярного сияния светло-жёлтых оттенков в северном небе. <…> Затем она переменила цвет на красный с голубыми каймами. <…> Ещё после нескольких живых всполохов и изменений арка исчезла, и тут же с запада через весь небосклон протянулся яркий серпантин». В другой раз он описал увиденное как «спазматические выбросы дыма из трубы раскочегаренного паровоза, клубы которых… остаются в поле зрения на несколько минут, ярко искрясь и постепенно угасая», а затем вдруг «сворачиваются в спираль и начинают принимать самые причудливые и немыслимые формы».
Эти зрелищные цветосветовые представления в звёздном небе побудили Грили к возобновлению вечерних лекций, главной темой которых на этот раз стала астрономия. Пригласил он выступить там и Израэля, и людям его выступление понравилось больше всего. Сержант Райс, пытавшийся, но так и не сумевший за все эти дни запечатлеть явление на своих фотопластинках, сказал: «Израэль оказал нам большую честь своей лекцией об устройстве Солнечной системы. <…> Она была решительно интереснейшей из всего, что нам преподали в том цикле».
Второй День благодарения прошёл в форте Конгер куда менее празднично, чем первый, вопреки всем стараниям Грили. В надежде воодушевить он выдал речь, в которой рассыпался в благодарностях своим людям за их крепкое здоровье и мужество, успехи в научных начинаниях и достижение крайней северной точки, а затем, со слов Брэйнарда, «был подан превосходный ужин, дабы придать некое разнообразие тягомотине». Но в свете оскудевших запасов предложенное личному составу жаркое из овцебыка никоим образом не могло тягаться с прошлогодними изысками – устричным супом, лососиной, ветчиной, утятиной, салатом из омаров и т. д. Несколько человек вышли на состязание по стрельбе с 50 ярдов в роскошном свете полной луны (победил рядовой Генри), но всё это вышло тускло и уныло по сравнению с прошлогодним спортивным празднеством со всяческими забегами и заездами на санях. Завершился вечер ромовым пуншем, после которого обычно старавшийся держаться бодро Брэйнард отметил без особого энтузиазма: «Вечеринка немного воодушевилась разве что пением».
В точности так же и Рождеству во вторую зиму недоставало радости и веселья, с коими его встретили и отметили в 1881 году. Райс записал в дневнике, что праздник «несёт с собою лишь малую толику радостности, которую ему полагается придавать [зимнему] времени года. Энтузиазм не столь велик, как в прошлом году». Рядовой Лонг, снова задействованный в роли повара, пытался хоть как-то развеять настроение – и явился личному составу с ужином в облике клоуна, осыпав свою огненно-рыжую шевелюру белой мукой. Грили, также изрядно устав от тщетных попыток придать происходящему хотя бы иллюзию праздничности, роздал людям остатки не вручённых годом ранее рождественских подарков, остатки прошлогоднего сливового пудинга от миссис Грили и, напоследок, сигары.
В канун Нового года попытку поднять настроение зимовщикам предпринял эскимос Фред. По словам Брэйнарда, он был «звездой вечера. Он впервые раскрыл искромётное чувство юмора, которое оказалось ему присуще. Исполнил сольный танец, сам себя заводя игрой на роге». Но и после народной мелодии и танца в его исполнении угрюмое настроение не развеялось, и Брэйнард позже ворчал: «Праздничные дни в этой стране не приносят нам отрады. Энтузиазм вечеринок по таким случаям угас… и празднества, как бы мы ни стремились сделать иначе, превращаются не более чем в форменную насмешку».
Что до лейтенанта Кислингбери, то он был погружен в чёрную меланхолию совершенно особого рода. Ему полагалось давно быть дома и проводить каникулы с сыновьями. Но вывозной корабль не пришёл, и он остался в расположении экспедиции по-прежнему в статусе персоны нон грата без должности, на положении нежелательного гостя и лишнего рта. Хотя они с Грили второй год и делили крышу над головой, обитая в офицерской в шагах друг от друга, командир с разжалованным заместителем друг друга, по сути, игнорировали. Вёл себя со времени сорвавшейся отправки на Большую землю Кислингбери вполне достойно, зарекомендовал себя хорошим охотником, и Грили это его искусство оценил, а потому обходился с ним формально вежливо, но не более того, по-прежнему отказываясь с ним разговаривать, вследствие чего Кислингбери повадился на досуге составлять компанию низшим чинам за играми в карты. Через некоторое время выяснилось, что безобидными казино или вистом на интерес дело не ограничивается, а Кислингбери там играет с сержантами и рядовыми в покер на деньги. Азартных игр командующий терпеть не собирался и приказал Брэйнарду поставить личный состав в известность, что играть на деньги с Кислингбери им отныне строжайше запрещено. Кислингбери молча покипятился, но поделать против этого запрета ничего не мог.