— Я жду не дождусь, когда уеду… с женихом.
Ферруччо подошел, взял ее лицо в ладони, но она со смехом отстранилась.
— Если бы не ты, — сказала она Джованни, — то этот красавец дождался бы, пока я стану старухой, чтобы выразить мне свою любовь.
— А вот и неправда, — запротестовал Ферруччо. — Я просто… не привык к таким вещам.
— Вот и хорошо! А скольким женщинам ты признавался в любви?
Де Мола снова попытался протестовать, но она закрыла ему рот ладошкой.
— Ничего не говори, а то я умру от горя и ревности. Ну я пошла, а вы продолжайте дискуссию. У меня там есть с кем повздорить.
Мужчины проводили ее взглядами, полными восхищения, только чувства ими владели разные.
— Счастливчик ты, Ферруччо. Леонора — просто чудо.
— Я тоже так думаю. Она будет прекрасной женой и матерью.
— Я вижу, что у тебя серьезные намерения. Однако во Флоренции держи ухо востро. Тамошний двор отличается толерантностью, чего никак не скажешь о Церкви. Другой Джироламо, Савонарола, вообще не терпит ласки между мужем и женой, кроме как в целях продолжения рода. Постарайся, чтобы ко дню свадьбы вас не стало трое.
Ферруччо поскреб бородку.
— Я никогда не говорил об этом с Леонорой. Подожду, пока сама скажет.
— Влюбленная женщина не признает ни препятствий, ни запретов. Я почти уверен, что тебе придется ее сдерживать.
— Не реви. Это не первый и не последний раз, когда ты нарываешься на неприятности из-за своего поведения.
— Но он был совсем другой, у него такие искренние глаза!
Чеча чистила одну курицу за другой, с такой яростью выдирая перья, что порвала кожу.
— И будь повнимательнее. Сегодня у госпожи гости! Не рви кожу!
Но Чеча будто не слышала повариху, которой обязана была во всем подчиняться. Слезы застилали ей глаза, грудь сдавил гнев, и она безжалостно расправлялась с тушками несчастных пернатых. Им повезло, что они уже умерли. В бешеном порыве куриное бедрышко так и осталось у нее в руке вместе с перьями.
— Ну вот что, хватит! Хочешь сорвать злобу — иди и скручивай шеи курам, а здесь я сама справлюсь.
Чеча подошла к клетке и вытащила оттуда цыпленка. Он и пискнуть не успел, как шейка его бессильно повисла. Повариха смягчилась, подошла к ней, вытерла руки о передник и обняла.
— Ну-ка работайте, вам не за болтовню платят! — крикнул шеф-повар, занятый подливкой к курам. — Скоро все будет готово?
— Да хватит священника из себя корчить! Успокойся, я быстро закончу! — отпарировала повариха.
Чеча разрыдалась и уткнулась ей в грудь.
— Он был добрый, понимаешь? Настоящий кавалер, не такой, как эти животные, что норовят всю тебя облапать.
— Ох, я таких знаю. Некоторые вообще ни о чем больше не думают, — громко, чтобы все слышали, сказала повариха.
— Он меня околдовал, вот что. Я, дура, ему доверилась, а этот тип надо мной посмеялся, вот что!
— Да что такое ты ему рассказала? Как мы перепродаем мясо на рынке?
— Что? Очень ему интересно, чем мы там приторговываем! Он стал любопытен, как обезьяна, когда я заговорила о том парне, который нравится госпоже Джулии и которого кардинал хочет покрошить, как колбасу.
— Что еще за история?
— Да ты сама знаешь. Ее рассказывала Фьямметта, а она слышала от Нерино. А он говорит, скажи, мол, то, скажи это, и стал меня гладить.
— Где? Там, внизу?
— Да нет! До того ему и дела нету!
— Ну и ладно, и не думай об этом больше. Вытри слезы, он тебя не стоит. И потом… может, его больше мальчики интересуют!
Чеча перестала плакать и снова принялась откручивать шеи курам, но уже более милостиво, позволяя им кудахтать как обычно. Повариха закончила работу, перекинулась словечком с Фьямметтой, та шепнула на ухо Нерино, а он поделился со своим собутыльником, личным секретарем кардинала Борджа.
Тайные агенты сперва собрались вместе, потом рассредоточились по всему Риму. Приказ был категорическим. Имелись подозрения, что граф делла Мирандола прячется где-то здесь. Получивший о нем какие-либо известия должен был немедленно об этом сообщить, но ничего не предпринимать. Однако агентам следовало проявлять осторожность, ибо внезапно мог появиться его телохранитель, возможно находящийся на службе у Медичи. Этот высокий человек с остроконечной черной бородкой, завсегдатай постоялых дворов и остерий, одинаково мастерски владеет и языком, и кинжалом.
Под вечер двое наемных соглядатаев приволокли к кардиналу Борджа перепуганного монаха. У него был подбит глаз, а на щеке красовалось черное, как углем наведенное пятно. Кардинал вопросительно взглянул на наемника.