— Убирайся! — крикнула Елена. — Убирайся и не показывайся мне больше на глаза!
— Нет, любовь моя, не надо так! Все будет хорошо. Я попросил этого немца Цугеля подождать несколько дней. Может, мне удастся найти какой-нибудь способ… Ну, в общем, ты поняла. Если не найду, то жизнью клянусь, все будет так, как мы решили. Мы уедем в Америку, богатые и счастливые, и наделаем столько детишек, сколько захочешь.
Елена шмыгнула носом и перестала всхлипывать. Он погладил ее по белокурым волосам, перевязанным голубой лентой.
— Ладно, я тебя прощаю, — сказала она. — Но чтобы больше этого не было! Делай, как говорит тебе этот немец. Он свое дело знает. Иначе…
— Иначе?
— Иначе лисичка будет искать себе другого лисенка. Чувствуешь, как она тебя заждалась?
Елена взяла его руку и засунула себе под юбку. Джованни сразу оказался в раю. К черту де Мола и Пико с его книгой. Через несколько дней все кончится.
Занимаясь любовью с Джованни, Елена все время хохотала, и он благоговел перед ее смехом. А потом пришло время расставаться: пробило уже пять часов, ему пора было идти. Поводом для поездки в Милан послужила передача в книжную лавку «Медиоланум» двух сочинений: «Об архитектуре» Витрувия, редчайшего издания XV века, и книги об охоте Чезаре Солатио XVI столетия.
Вот совпадение: книга об охоте. Охота началась, и де Мола был дичью. Никто и ничто не смогло бы оторвать Джованни от его счастья — от Елены, Америки и двухсот тысяч долларов.
~~~
Флоренция
В тот же день, в это же время
В этот момент де Мола показалось, что за ним следят. Его предупредило чутье, обострившееся за много лет работы. Он остановился, обмахиваясь газетой, и сделал вид, что ищет, с кем бы поделиться соображениями по поводу невозможной жары. И тут он их увидел. Они стояли возле скамейки на площади Санта-Мария-Новелла, прислонившись к велосипеду, и уплетали мороженое. Джакомо улыбнулся им, как бы приглашая в союзники против жары, но парни отвернулись и отвели глаза. Тогда-то он и догадался, что они за ним следят. С газетой под мышкой де Мола подошел совсем близко, прислонился к стене возле аптеки, в тенечке, и уставился на них, с жадностью наблюдая, как они облизывают мороженое.
Если ты почувствовал слежку и не хочешь этого показать, то не таись, заведи разговор и понаблюдай за реакцией собеседников. Эти двое держат тебя либо за дурака, либо за хитреца. В обоих случаях у тебя будет фора.
Парочка выдала себя с головой, отреагировав на провокацию: они быстро взглянули на де Мола, побросали недоеденное мороженое и сразу укатили, взобравшись вдвоем на велосипед. Толстый крутил педали, а белобрысый устроился на багажнике. Джакомо закурил сигарету. Это, конечно, была слежка, но, судя по поведению парочки, большой опасности они не представляли. Скорее всего, эту шпану завербовала OVRA, тайная полиция, о которой ходило столько слухов. Возможно, его антифашистские высказывания достигли ушей какого-нибудь главаря секретной службы. Или же кто-то из коллег по Академии настрочил донос.
Но книга явно ни при чем. Не исключено, что в один прекрасный вечер он получит хороший тумак или его заставят выпить касторки в каком-нибудь полицейском участке, но не более. Надо подумать, как ускорить обучение Джованни, хотя сейчас это и связано с определенным риском, гораздо более серьезным, чем расстройство желудка или побои.
Пико тоже в свое время через это прошел, прежде чем завершился его путь к знанию. Причиной была женщина. Да, слабый пол — дело серьезное. Рано или поздно об этом надо будет поговорить с Джованни.
~~~
Рим
Вторник, 19 декабря 1486 г.
Рим утратил всю свою благожелательность. В эту ночь поднялся ветер, и теплый сирокко сменила трамонтана. Легкий бриз, очистив небо, докрасна обжигал щеки и ноги тех, кто не успел одеться. Стояло раннее утро, и Джованни Пико со стыдом наблюдал, сколько людей провели ночь под открытым небом. На их лицах читалось удивление, что они до сих пор живы. Сам же он, чтобы не замерзнуть, надел длинный красный плащ с меховой опушкой, не стеснявший руки, надвинул капюшон и натянул замшевые перчатки. Не выпуская из рук манускрипт, перевязанный красной лентой, он вытащил из кошелька горсть мелочи и все раздал по дороге, пока у него не остался один-единственный обол для церковного подаяния.