Понтифик протянул ему перстень для поцелуя. Всегда надежнее с самого начала установить, кто будет диктовать условия.
— Входите, кардинал. Вы всегда желанный гость. Мы хотели бы чаще видеть вас у себя.
Папа не случайно воспользовался множественным числом для обозначения собственной персоны. Это увеличивало дистанцию. Кардинал Борджа проследовал за Папой в кабинет, и тот собственноручно запер дверь на ключ. Иннокентий посмотрел на гостя исподлобья, явно забавляясь его неприкрытым любопытством.
— Я полагаю, вы гневаетесь на меня за то, что не оценили по достоинству дары юной де Мила.
— Оценю как-нибудь в другой раз. — (В глазах первосвященника блеснула сладострастная искорка.) — К сожалению, я был тогда в настроении, не подходящем к таким… прелестным обстоятельствам.
Борджа развел руками и улыбнулся.
— Садитесь, кардинал, и окажите любезность, выслушайте меня, — сказал Папа самым доверительным тоном, устраиваясь в своем любимом кресле с большими круглыми подлокотниками, в котором он казался на целую пядь выше. — Прежде всего напомню вам весьма важное обстоятельство. То, что я вам скажу, приравнивается к исповеди. Следовательно, вы знаете, что вам не дозволено ни перед людьми, ни перед Богом открывать то, что я вам поведаю, и знаете также о последствиях даже случайного раскрытия тайны.
— Слово человека и долг кардинала, — отозвался Борджа с легким поклоном. — Больше на этот момент я ничего не могу предложить вашему святейшеству.
— Мы с вами ровесники, Борджа. Вам это известно?
— Конечно, ваше святейшество. Я несколькими месяцами старше.
— А ведь вы могли бы стать Папой вместо меня…
Кардинал встревожился. Эта фраза явно была брошена не случайно и очень ему не понравилась. Оба они были представителями власти и до сих пор друг друга уважали. Такой прямой выпад мог предвещать начало войны. Борджа быстро представил, как ему придется защищаться от неожиданного нападения, и спросил себя, хватит ли ему времени, чтобы вонзить в горло Чибо кинжал, спрятанный в правом рукаве, прежде чем самому пасть жертвой какого-нибудь спрятанного в кабинете головореза.
— Я удивил вас, друг мой? — продолжил Папа.
— Сказать по правде, да, но благоразумие приказывает мне молчать.
— Не бойтесь, я пригласил вас не для того, чтобы заманить в западню или подвергнуть искушению. То, что я вам скажу, удивит вас еще больше, ибо установит между нами священный союз.
— Ваше святейшество, прошу вас, не считайте меня дураком. Эту обиду я вынести не смогу.
— Вы здесь не только потому, что я не считаю вас глупцом, но и потому, что хочу иметь вас рядом. Забудем все, что нас разделяло, забудем делла Ровере, я ведь знаю, что это благодаря ему я занял ваше место на папском престоле. Оставим все различия между нами. От этого мы оба очень выиграем. А прежде всего отстраним от себя огромную, смертельную опасность.
Кардинал Борджа долгим взглядом посмотрел в глаза своего противника, человека, который несколько лет назад лишил его кафедры Святого Петра, несмотря на все маневры. Он искал в глазах Иннокентия хоть искру обмана, но тот держался стойко.
— Итак, мы договорились?
— Я готов вас выслушать.
— Благодарение Богу! — вскричал Папа. — Я на секунду испугался, что получу отказ, но мы с вами слишком похожи. Меня не покидала надежда, что вы меня выслушаете. Начнем издалека. Думаю, вы все знаете о Церковном соборе в Эфесе?
— Я в какой-то степени изучал этот вопрос. Знаю, что там обсуждалась природа Марии, и ей присвоили имя Theotokos, то есть Матерь Божья, что противоречит тезису Нестория, который предложил называть ее Chris totokos, то есть Матерь Христа.
— Несторий ошибался, причем сам не знал насколько. Вам известно, что в ходе совета возникли беспорядки?
— Джованни!.. — сказал Борджа доверительным тоном, на который раньше никогда не осмелился бы. — Надеюсь, я здесь не для того, чтобы сдавать экзамен по истории Церкви?
Папа улыбнулся, услышав, что его назвали по имени. Последним человеком, обращавшимся к нему так, была его мать, и было это много десятилетий назад. Но понтифик вовсе не огорчился. Ведь он собирался поделиться с Борджа тайной, которую Папы передавали друг другу уже более тысячи лет, причем только после избрания. По крайней мере, так должно было быть.