Отец жестом показывает остановиться у родника. Мы идем по траве, он впереди. Он приникает ртом к трубе, пьет долгими глотками ледяную воду.
– Горная вода вернет тебя к жизни, – говорит он и жестом подзывает Аманду.
Мне он говорил то же самое, когда мы пригоняли сюда овец. Я была маленькая, но умела гонять их, постегивая вишневым прутиком. Я следила за стадом, когда отец с Освальдо уходили, перекинув ружья через плечо. Отец сам научил меня стрелять, твердо держаться на ногах в момент отдачи. Именно на этом лугу я ждала их, пока они молча бродили по лесу.
Отсюда я слышала их далекие выстрелы. Иногда я засыпала, облокотившись о лохань с водой для стада. Отец возвращался с куропатками, заткнутыми за пояс: их головы болтались на уровне его бедер. Я ненавидела его за мертвых птиц, за кровавые пятна на штанах, за страх, терзавший меня всякий раз, когда я просыпалась у источника одна. Хотя, может, это и не ненависть: в конце концов, мне было всего восемь.
Отец хотел сына, а родилась я. В день моего рождения моя тетка вышла из комнаты и сказала ему: «Ты только не злись». Много лет спустя он ждал внука, мальчишку, которого можно будет усадить за руль трактора. Он мечтал, как они вместе после обмолота будут перепахивать землю, прессовать солому в тугие рулоны. Но отца ждало второе разочарование. Его фамилия оборвется на мне, здесь.
Я не отправляла дочь к бабушке с дедушкой на лето. Я представляла, как она проводит дни на солнцепеке посреди огорода, пока дед подвязывает помидоры, и вместо этого водила ее в экологический образовательный центр. Там с детьми гуляли вдоль реки, кормили здоровой едой на полдник. Вечером Аманда рассказывала мне, как она ходила по подвесному мосту, как пекла хлеб. Я старалась держать ее подальше от своих родителей.
Отец смотрит на гору, переводит взгляд на внучку.
– Волчий Клык там, наверху, – говорит он.
Отец останется и будет ждать нас здесь. Пока мы поднимаемся к нашему участку, он сходит посмотрит, чье стадо пасется там на плато, может, стадо Акилле. Аманда идет по старой пастушьей тропе впереди меня – она такая гибкая, такая легкая. Вскоре она снимает толстовку, завязывает ее на талии. Мы входим в буковую рощу: поначалу там почти темно и даже холодно. На пути упавшее дерево, корни висят в воздухе, обхватив ком земли и камней.
В какой-то момент тропа раздваивается, Аманда ждет меня. Я забираю вправо. Аманда спрашивает, куда ведет другая тропа. «Не знаю», – отвечаю я. Еще немного – и мы выходим из рощи. Снова жара и сушь. Подъем становится круче, пятно пота на майке расползается по спине. Дыхание учащается, сердце колотится, мышцы с непривычки устают. В детстве я то и дело ходила по этой дороге, у меня не было выбора. Ноги у меня тогда были худые, но до чего же сильные.
Сегодня утром я недооценила силы Аманды, теперь прислушиваюсь к ее спокойному дыханию. Не хочу обманываться на ее счет. Я знаю, что завтра она снова закроется в своей комнате.
Над нами возвышается Волчий Клык. Острый горный выступ, давший название лесу и нашей фамильной земле. Последний рывок – и мы останавливаемся прямо у его подножия. Интересно, каким доисторическим землетрясением выбило из недр планеты этот белоснежный зуб. Его видно из любой точки долины – именно Дораличе обратила на это мое внимание. Год спустя после случившегося: она тогда устроилась на работу в пивную на Четырех улицах. Мы почти не виделись. Но каждый раз, когда я встречала ее, кричала радостно: «Эй!» Она отвечала тем же, так мы здоровались. Она прекращала переворачивать стулья и ставить их на столы. На вопрос, как дела, она молчала. Однажды мы вышли на улицу ловить последние лучи дневного солнца. Я спросила, нравится ли ей работа. «Ее так много, что время летит быстро», – ответила она. Кроме работы, ей некуда пойти, но это я поняла позднее.
– Куда бы я ни пошла, отовсюду его видно. Ты тоже видишь его?
Она указала на тот самый горный белый зуб, который я издалека не могла рассмотреть.
– Я вот вижу его даже ночью, он сверкает в темноте.
Я хотела попросить у нее прощения за все, чего не сделала, но мне не хватило слов.
Слезы так и наворачивались на глаза, я пыталась сдерживать их. Она прислонилась к стене и, будто не в себе, продолжила, вглядываясь в пейзаж:
– Трава такая зеленая. Но под ней, там внизу, полно червей, вся земля прогнила.