— Через этот лес никто не ходит, — сказал водин из парней, тот, что рассказывал про вырезанный род. — А те, кто ходит… не возвращаются.
— А может, не хотят возвращаться, — ответил я. Впервые вслух этим утром.
Он удивился. Посмотрел на меня внимательнее. Что-то промелькнуло в его взгляде — не насмешка, не вызов. Признание. Словно он ждал, когда я заговорю.
— Хочешь свернуть с дороги? — спросил он.
— Я не хочу быть на ладони, — отозвался я. — Если нас снова будут искать, они пойдут по нашему следу. А в лесу — у нас есть шансы остаться незамеченными.
Он выдохнул. Помедлил. Потом кивнул.
— Говоришь, как человек, которому уже нечего терять. Это опасный голос.
— У меня не только голос. У меня теперь есть цель.
Из всей нашей группы со мной пошли только двое.
Первый — парень с разбитыми скулами и хитрющими глазами. Назвался Владом, хотя я не поверил. У таких лиц редко бывают настоящие имена.
Второй — долговязый с заиканием, но с умом. Я заметил, как он наблюдал за мной с первого дня. Остальные — остались. Боятся леса. Или того, что может встретить их в этом лесу.
— Если мы сдохнем, — сказал Влад, — Не вините меня. Я просто… не люблю умирать в ненадёжной компании.
— Сдохнем — значит, так надо, — ответил я. — Но если нет — значит, выберемся еще за свою жизнь, братцы.
Они кивнули. Мы собрали немного воды, засунули в холщовые мешки остатки сухаря и шагнули в тень.
Лес был тих. Даже чересчур. Только собственное дыхание и редкий треск сучьев под ногами. Кроны сомкнулись, как крышка гроба. Солнце почти не пробивалось. Трава — как выжженная, мёртвая. Птиц не слышно совсем.
Я шёл первым. Чувствовал каждый шаг. Каждую ветку, будто они хотели обвиться вокруг моих ног. Пространство дышало чем-то… древним. Зловещим. Но мне это было ближе, чем свет и поле.
Я не доверял миру, где всё ясно. Я знал — зло не в тенях. Оно сейчас на троне и у власти.
Шли часа два. Абсолютно без слов, в полной тишине. Потом раздался хруст.
Я обернулся.
Медведь — огромный, с тёмной шерстью и сломанным ухом — вышел из-за дерева, будто знал, что мы тут. Он не ревел. Просто шёл. Молча. Прямо на нас.
— Не двигайтесь и не говорите ни слова… — прошептал я.
Влад бросился бежать. Это была его фатальная ошибка, медведь рванул за ним. Крики, всплеск крови, хруст костей.
Второй — тот, с заиканием, замер. Я хотел шагнуть к нему, но зверь уже разворачивался и рванул в его сторону. Я закричал, бросился вперёд. Пнул зверя в бок, почувствовал, как когти полоснули по плечу. Боль — яркая, настоящая, вот она.
Я упал. В глаза летела грязь, в ушах — чужая смерть.
Но я встал. Встал и посмотрел на зверя.
Он остановился. Встретился со мной взглядом. Мы смотрели друг на друга, как равные соперники.
И… ушёл. Просто развернулся и ушёл. Я остался один.
Живой. В крови. Среди трупов и сломанных деревьев.
Я не знал, сколько лежал, прежде чем силы вернулись.
В груди пульсировала боль. Но внутри — всё стало тише. Я встал, прошёл дальше, оставаться тут не было больше времени.
И тогда услышал голос. Старый. Скрипучий.
— Ты долго шёл ко мне, Волков…
— Волков… — голос был хриплым, будто из-под земли.
Я остановился. Впереди между деревьями замаячила избушка — старая, покосившаяся, покрытая мхом крыша. Она не могла быть здесь. Не могла быть сейчас — но была. Как будто вынырнула из-под земли и предстала перед моим взором. Или из того самого промежутка между жизнями, где я впервые увидел лицо, вырезанное из пепла.
Я подошёл ближе. Шаги давались мне достаточно тяжело. Рана на плече горела болью. Кровь запеклась, ткань прилипла к коже. Но внутри было ощущение — не боли, а зова предков. Сильного притяжения.
— Ты выжил, — раздалось снова. — Значит, судьба сильнее, чем ты думаешь сам.
На пороге стояла женщина. Маленькая, сухонькая, с большими карими глазами. Лицо — усыпано морщинами, будто вековой пергамент. В руках — деревянная чаша.
— Кто ты такая? — спросил я.
— Та, кто помнит. Та, кто ждала. Та, кого не убить временем. Войди, Пепельный.
— Я ещё не Пепельный.
— Ошибаешься. Ты — уже он. Просто не принял себя. Это твоя главная задача и я помогу тебе.
Я зашёл в хижину.
Внутри пахло гарью, полынью и резкий запах железа. К потолку тянулись связки сушёных трав, в очаге потрескивали угли, а на деревянном столе стояла ещё одна чаша — большая, как ладонь, и тяжёлая.
— Пей, — сказала она. — Здесь — не сила. Здесь — правда. Истинное имя не получают. Его вспоминают. Только ты сам решаешь, кто ты. Но вкус у истины горький, так что будь готов заранее.