— Но ты знаешь, почему умерла, — возразил Лев. — Это тоже сделал Ротт?
Старуха пару секунд молчала, глядя на ближайшую статую, а затем кивнула.
— Да.
Она поднялась со стула — наконец-то, впервые за полтора часа — и зашагала вперёд, что-то тихо бормоча себе под нос. Лев шагнул следом. Чёрт, какой же нужно быть сволочью, чтобы напасть на беззащитную старушку! Он и сам не был образцом благородства, но… это уже чересчур.
— Так что там с Императором? — поинтересовался он, видя, что старуха наконец оживает (на сей раз — в переносном смысле слова). — Зачем он вообще убил его… и тебя?
— Не будь дураком, Лев, — старуха снова покачала головой. — Ротт не убивал Императора. Я могу поручиться за это — мы с ним в тот момент были совершенно в другом месте.
Что ж, по крайней мере, это объясняло, почему с ними поехали не УБИ, а личная гвардия.
— А меня… — продолжила Мадлен. — Ну — у нас случился конфликт интересов, а объяснять долго. Увидишь на месте.
Лев поёжился. Да уж, вокруг творится чёрте что, а ему остаётся лишь наблюдать. Что внизу, что здесь. Да ещё эти статуи…
— Увы, — старуха всё шагала вперёд, медленно и задумчиво. — Сегодня этому месту придётся вынести куда больше шума и суеты, чем оно заслужило.
Лев обернулся по сторонам, проходя мимо скульптурных групп.
Да уж. Мемориал отдавал покоем… но замогильным, холодным покоем. Смерть, застывшая в металле и мраморе. Статуи. Сотни статуй, невероятно реалистичных, замерших в таких позах, словно здесь всё ещё шло сражение.
Штыки старинного оружия. Пары и тройки, сцепившиеся в смертельной схватке, продолжающейся уже больше века. До мельчайших деталей воспроизведённые мундиры трёх враждующих армий — не идеальные, а потрёпанные, простреленные, порванные в боях. И трупы… Лежачих статуй было больше, чем остальных.
Сложно было сказать, кто из них задумывался как убитый, кто — как раненный или оглушённый. Но впечатление это производило по-настоящему гнетущее. Как будто реальная битва отпечаталась во времени, окаменела. Лица, искажённые гневом, болью, желанием жить, отчаянием, страхом, рвением — не менялись уже давно, но это были живые лица. Живые, хотя и изваянные из мрамора.
— На тебя это производит впечатление? — Мадлен, кажется, заметила настроение Льва. Она не остановилась, но её шаг был достаточно медленным, чтобы говорить без затруднений.
— Это необыкновенное мастерство, — признал Лев. — Я бываю тут каждый год, и это всё равно бесподобно. К тому же, обычно здесь подсветка, и они больше похожи на статуи, а сейчас, в темноте…
— Тебя это восхищает, — сухо и слегка недовольно усмехнулась старуха. — Ха. Восхищает. Слышал бы это Люций…
— А не должно? — в голове у Льва снова промелькнула мысль о том, что бабушка слегка повредилась мозгами. Может, остальные просто не смеют сказать ей об этом?
— Оно не должно восхищать, — отрезала Мадлен. — Оно должно ужасать. Заставлять людей помнить о том, как ужасна война, как она отвратительна и неприглядна. Не дать забыть — вот для чего Люций создал это место.
Она остановилась и, развернувшись ко Льву, обвела рукой мраморное поле битвы, простирающееся так далеко, насколько хватало глаз.
— В реальности всё было куда ужаснее, — она поморщилась. — В десять, двадцать раз хуже. Невообразимо больше людей, разрывы, выстрелы, реки крови, запах мяса…
— Можно себе представить, — Лев не хотел представлять себе этого… но слова бабушки всё равно заставили его буквально увидеть ту битву воочию.
— Эти люди, — Мадлен сделала новый жест рукой, — лишь те, кого Император знал лично. Живые и мёртвые, со всех трёх сторон. А сколько ещё было тех, кого он не узнал?
— Это… статуи реальных людей? — не поверил Лев. — Все эти…
— Да, — хмыкнула старуха. — Этому не учат в школах, потому что некоторые из них впоследствии крупно рассорились со следующим Императором, сыном Люция. Факт, когда-то известный всем, забылся сам собой.
— Но их же тут около тысячи! — Лев потрясённо обводил мемориал взглядом.
— Семьсот сорок три, — отрезала старуха, снова разворачиваясь. — Все, кого он знал здесь. Некоторые выжили в той бойне, некоторые нет, но он отметил всех, кого смог.
— А… он сам? — Лев поднял бровь.
— Ему предлагали, — кивнула старуха. — Сделать семьсот сорок четвёртую. Но он отказался. Сказал, что статуй, изображающих его, и так понаставили слишком много по всей Империи.
Лев покачал головой. Не то, чтобы он был сентиментален… но этот размах восхищал, особенно если знать, что каждая — каждая! — из этих фигур срисована с реального человека.