Гермеса на месте не оказалось. А уже пора бы. Он должен был прилететь к ужину. Обычно после перелетов он оставался в башне, не отправляясь ночью на поиски еды, восстанавливая силы.
Девушка отправила матери письмо с одним лишь предложением, спрашивая: «Все хорошо?» Однако ответа так и не последовало. Ни через день, ни через три.
Порыв ветра снова отбросил волосы со лба. Свитер прилип к груди, трепыхаясь на спине как брошенная на раскаленный песок рыба. Слизеринка медленно подошла к широкому проему окна, больше напоминающего балкон с низкими и широкими бортами. Под ногами шуршала солома. Взгляд уперся в темные верхушки деревьев Запретного леса, едва различимых на фоне густой ночи. Глубокой ночи.
От ледяного, продувающего насквозь ветра, слезились глаза. Она смотрела перед собой, различая редкие деревья и дом Хагрида в отдалении, далеко внизу. Теплый огонек мутного окошка едва просматривался в дрожащем воздухе.
Блэк отвернулась. Тепло – это не то, что ей нужно. Всей душой она впитывала холод и мрак, порывистые толчки бури прямо в лицо, отбрасывающие тело то назад, то вперед.
Прошло не больше нескольких минут – сзади послышалось хлопанье знакомых крыльев. Делия замерла, чувствуя, как опускаются внутренности. Вот. То, чего ты ждала. Теперь обернись. Просто обернись. Медленно.
Она едва заставила себя пошевелиться. Оглянулась через плечо. Гермес сидел на своем месте, не мигая, глядя на хозяйку. К лапе был прикреплен конверт.
Сердце пропустило удар.
Страх – это то, что испытывала Блэк последние два месяца. Хера с два. Это была лишь тень. Смехотворная пародия.
Страх – это когда не можешь ступить и шага, сорванная этой ледяной челюстью в кипящую туманную пучину. Ты можешь лишь смотреть. И падать, разбиваясь на куски снова и снова. Не долетая до земли.
Очередной поверхностный выдох. Очередное, моментально слизанное ветром облачко пара. Делия видит словно со стороны: пару шагов, протянутая рука. Конверт удается отцепить только с четвертого раза.
Гермес почти удивлен. В круглых желтых глазах невозможно ничего разглядеть, кроме широкого, почти съедающего радужку, зрачка. И отражения собственного, такого бледного лица.
То ли пальцы замерзли, то ли пергамент слишком жесткий. Еле шевеля руками, Блэк раскрывает письмо, кусая щеку изнутри, стараясь не дрожать от ужаса.
«Слабая…»
Этот шепот почти невесом в ревущем и диком сознании. Ладонь тянется за палочкой, что привычно занимает место в переднем кармане.
— Люмос!
Кто это сказал? Голос не узнаваем. К черту.
А стоит взгляду различить знакомый почерк в луче света – в голове вдруг становится тихо. И Слизеринка поверила бы, что мертва, если бы не судорожно сокращающееся сердце.
«Моя дорогая Делия!»
И без того темный мир тухнет.
Она стоит, закрыв глаза. Зажмурившись. Задыхаясь. Чувствуя, как начинает трястись глотка. Как что–то гигантское рвется наружу. Почти искрит, продираясь вверх по горлу.
Блондинка заставила себя поднять веки. Руки тряслись – луч Люмоса прыгал по бумаге. Брошенный конверт отнесло в одно из окон непрекращающимся ветром.
Взгляд заскользил по строкам. Пропуская буквы. Впитывая. Останавливаясь. Сначала неуверенно, потом смелее. Быстро. До крови закусывая губу.
«Пожиратели Смерти уже переступили порог манора, как их отозвал невысокий мужчина. Имени он мне своего не назвал, но сообщил, что является верным слугой Сама–Знаешь–Кого».
Дальше. Пропуская ненужные слова. Скажи, что это не правда. Скажи мне.
«…к сожалению. Я знаю абсолютно все, до единой мелочи, Делия. Мне больно это говорить. Но ты должна. Ради нашей безопасности. Ради твоей собственной безопасности, дочка. Умоляю, сделай то, что Сама–Знаешь–Кто просит. Ради Мерлина, Делия, и он оставит нас в покое. Живыми.»
Нет, мама, ты ведь несерьезно. Спасибо, что разрешила стать убийцей.
Сердце бьется все сильнее, как заведенное–дочка, дочка, дочка,–почти разрываясь, сбиваясь с ритма с каждым прочтенным словом. Еще прыжок через несколько строк.
«…Мне очень жаль, что ты узнала все вот так. Я хотела тебе рассказать, правда. Но до последнего оттягивала момент. Однако, в подтверждение твоих мыслей, я скажу точно и еще раз: Сириус Блэк – твой отец. Прости меня.»
Делия не чувствует боли – лишь жар в губе, отголосок металла на языке и теплая змейка крови по подбородку.
Еще раз… какого хера?
Как ты могла, мама?
«…Северусом Снейпом дан Непреложный Обет. У меня не было выхода, я не могла позволить тебе действовать в одиночку. Снейп должен помочь тебе в этом деле. А если не получится – умрем мы все. Но если ты сможешь, Сама–Знаешь–Кто оставит нас. Лучше потерять одного человека, чем десять, не так ли? Я не должна была говорить тебе ни о чем. Боюсь, что нам придется прервать связь – не пиши, пока я не сообщу тебе о том, что посылать письма безопасно. Не дай Мерлин Пожиратели во главе с Сама–Знаешь–Кем заявятся в манор, они могут увидеть. Поэтому постарайся уничтожить это письмо, как только прочтешь его.
Все будет хорошо, милая.
Еще раз прости меня.
Мама.»
Взгляд застыл на последнем слове. Дыхание остановилось еще на середине, и теперь легкие разрывало от недостатка кислорода.
Но, господи, пусть лучше девушка расползется на части, задохнется, исчезнет прямо сейчас, чем позволит прочитанному проникнуть в сознание.
Однако…
Слова впитывались в мозг. Неотвратимо. Медленно. И больно, отчего смотреть вдруг стало почти невозможно. Исписанный лист расплывался перед глазами. Горло саднит так, будто она долго орала, задрав голову. Выкрикивалась в темноту неба. О, как она хотела сейчас заорать. Но не могла. Все, на что хватило сил, это:
— Инсендио, — губы не слушаются, но пергамент все равно начинает медленно сжиматься. Прямо в центре проявляется черная тлеющая дыра, равномерно поедающая бумагу.
Делия сжимает письмо в руках, пока огонь не начинает жечь пальцы.
Выпускает. Лист исчезает прежде, чем достигает соломы, а очередной порыв ветра сметает пепел в ночную глотку.
Стоит. Оглушенная.
Пытается дышать приоткрытым ртом.
Так хотелось выжечь эти слова из своей головы. Так, как бумагу только что. Каждое слово.
Но нет.
Они перед глазами.
Смотреть было все тяжелее – сидящий перед Делией Гермес начал терять очертания. Что–то душило изнутри, заставляя шире открыть рот. Зажмуриться. Сползти на пол, уткнувшись коленями в жесткую солому.
С момента похода в гости к Волан–де–Морту прошло четыре дня. Ужасно долгие, мучительные четыре дня. Слизеринка вела себя отстраненно, ни с кем не разговаривала, даже с лучшими друзьями, что уж говорить о Поттере, который при каждом удобном случае пытался вывести девушку на серьезный разговор, но Делия без слов давала ему понять, что сейчас не время для откровений. Она не хочет. Не сейчас.
На уроках по Защите Снейп пристально наблюдал за ней, чем вызывал у блондинки невольную дрожь в коленках. Время беспрепятственно близилось к субботе, а это означало, что ей предстоял нелегкий разговор с профессором, который откроет ей глаза на всю правду. Но Блэк боялась. До ужаса, сковывающего гортань, боялась этой правды. И эта неопределенность чертовски напрягала.
А еще ей приказали убить собственного отца. Темный Лорд велел. И родная мать.
— Я не смогу… — хриплый шепот сорвался с губ.
Сдавленный. Дрожащий.
Перерастающий в глухой вой. Пальцы выронили палочку.
Это ад. Это гребанный ужас, пропитывающий насквозь. Перед глазами уже всплыла картинка, как ее отец мнется под прицелом поднятой вверх палочки. Рядом стоит Волан–де–Морт и, гулко посмеиваясь, приказывает уничтожить близкого человека. В один миг ставшего самым родным на свете. Да простит ее Салазар, но лучше она прикончит свою никчемную мать, которая лгала ей всю жизнь, чем невиновного отца.
Стало страшно. Очень страшно.
Она стояла на коленях, уткнувшись лбом в грубый камень стены, и нищенски скулила сквозь зубы. Продуваемая ветром, чувствуя, как по щекам текут слезы. Меньше, чем в метре от нее – черная дыра окна.