прислушиваясь к каждому звуку в помещении, но ответом ей было лишь собственное дыхание. — Это я, Джинни. Драко написал, что тебе… тебе плохо. Ты спишь? Тишина. Эта коварная девица навалилась на Уизли всем своим весом, словно пара центнеров тяжелого груза, упавшего на грудь. Джинни не любила тишину, всегда её боялась. Было ли это по той простой причине, что в её доме никогда не было тихо? Или, может, тишина пугала тем, что в ней возможно было услышать свои мысли? Джинни не была уверена. Хотя в данный момент она знала ответ. В этой комнате и в эту секунду тишина пугала Джинни неизвестностью. Это было похоже на то, словно она ступала в густой туман, липкий и вязкий; он окружал её с ног до головы, не позволяя рассмотреть, что впереди. Будет ли это мягкая трава? Или ты окажешься в пропасти? Джинни заставила себя сжать кулаки и сделала несколько шагов вперёд, доверившись собственной судьбе. Густой туман тишины обволакивал её, заставляя чувствовать себя зажатой в тисках, вынуждая кровь быстрее бежать по венам. Гермиона по-прежнему не подавала признаков жизни, но и протестов не высказала на неожиданное вторжение. И, с одной стороны, было чертовски страшно, но, если взглянуть на вопрос под другим углом — очень обнадёживало. Набравшись смелости, Джинни дошла до кровати и приоткрыла угол одеяла, заглядывая внутрь. Подобно тому, как если бы она проникала в чужой мир, Джинни высматривала подругу под ворохом одеял. Гермиона была такой маленькой, словно сломанная игрушка, она лежала, свернувшись в клубочек, и почти не двигалась. Если бы не вздымавшееся из-за дыхания тело, Джинни запросто могла бы сравнить девушку с бездушным манекеном. От вчерашней прически не осталось и следа, а платье подружки невесты было помятым, как костюм оборванца с улицы. Гермиона Грейнджер представляла собой совершенно уничтоженного человека, птицу с подрезанными крыльями. Она просто ждала своей смерти в тишине спальни и темноте одеял, заранее выдвинув себе приговор. И созерцая эту картину становилось понятно, почему Малфой воззвал к помощи. С таким невозможно справиться в одиночку. — Гермиона, — голос девушки дрогнул, когда она осторожно присела на край кровати, опасаясь, что эта тишина может резко оборваться, отправляя её в бездну боли и отчаяния, поглощающей сейчас её подругу. Она не знала, что говорят людям, чьих родственников арестовали, не знала, как хреново себя можно чувствовать из-за этого. Но одно было ясно точно: такой участи не пожелаешь даже врагу. Девушка протянула руку к подруге, мягко погладив её плечо, удивляясь холоду, что исходил от тела, пролежавшего под одеялом столько часов. Гермиона даже не вздрогнула, продолжая смотреть перед собой. И тот вязкий туман тишины, что сгустился в комнате, был порождением Гермионы, её детищем, был её спасением. И её могилой. — Я понимаю, что сейчас тебе не захочется говорить, возможно, даже слышать нас. Но, пожалуйста, выслушай всего лишь раз, — тихо начала Уизли, продолжая мягкими прикосновениями поглаживать заледеневшее плечо. — Мы всегда будем рядом с тобой, Гермиона. Всегда будем здесь, чтобы выслушать, чтобы помочь. Насколько это возможно. Что бы ни происходило, мы всегда будем с тобой. Я хочу сказать, что ты не должна сдерживаться или винить в чём-то себя. Хотя, что я такое говорю? Ты-то здесь причём? Это просто грёбанное стечение обстоятельств, повлиять на которое не мог никто, — Джинни ощутила, как ком подступает к её горлу, и сразу убрала свою руку от Гермионы, начиная нервно щёлкать ногтями. Это её хоть как-то отвлекало, потому что состояние Гермионы плавно, но верно, начинало затягивать и её саму в пучину уныния. Девушка с беспокойством посмотрела на сгорбленную спину, стискивая зубы от осознания чёртового бессилия. — Кричи, если тебе больно. Плачь, когда обидно. Не хорони эти чувства в себе. Не оставляй нас. Тишина… Давящая и какая-то нездоровая. Она отравляла каждый сантиметр в этой комнате, захватывая липкими щупальцами всё пространство. За дверью стало приближаться тихое пение, которое было легко узнаваемо. По всей видимости, Полумна решила присоединиться. Высокая дверь тихо приоткрылась, пропуская белокурую девушку с двумя прозрачными чашками на подносе в эту обитель беспросветной тоски. Взгляд Лавгуд блуждал по пространству комнаты, пока не остановился на отрешённой Грейнджер. Голос Полумны прозвучал мягко и ненавязчиво, подбираясь к сознанию Гермионы, как к пугливому оленёнку, и пытаясь выманить его из чертогов разума в реальность. — Просто удивительно, на что способно наше воображение, не правда ли? Думаю, гораздо лучше, чем кино. Технологиям ещё далеко до нашего мозга. Сотни тысяч воспоминаний о том, что мы видели, слышали и пробовали на вкус. А ещё запахи. Как думаешь, чем пахнет грусть? Мне всегда казалось, что она пахнет как дождливый холодный вечер в ноябре. Пронизывает до костей, как северный ветер. И капли моросящего мелкого дождя впиваются в кожу, как иголки… — Лавгуд поёжилась, представив в красках сию зябкую картину. По спине и рукам пробежались мурашки, и Гермиона подняла голову, встретившись взглядом с бездонными глазами Полумны. Сил что-либо ответить всё ещё не было, собственно, как и идей для ответа. Заметив, что подруга наконец-то начала реагировать на раздражители извне, Лавгуд продолжила. — Люди постоянно пытаются объяснить свои чувства. Но, я думаю, что это изначально неправильный и ошибочный подход, — заключила блондинка, изучая взглядом бордовое кресло у окна. — Чувства можно ощутить, пережить, но не объяснить. Сколько объяснений не найди, а испытывать чувства иначе никогда не станешь. Страх останется страхом, любовь любовью, а боль болью. Какую причину или объяснение ей ни присваивай. Боль нас испытывает, а мы её переживаем. Проживаем с ней какой-то период нашей жизни, — девушка сделала паузу и всё же опустилась в кресло, удачно располагающееся напротив кровати. — Сейчас ты переживаешь шторм. Я вижу грозовые тучи над твоей головой, — Полумна многозначительно посмотрела на Джинни, давая понять, что сейчас ей лучше остаться с Гермионой тет-а-тет, и продолжила свой монолог. — Но каким бы ни был долгим шторм, тучи в итоге всё равно рассеются и выглянет солнце. Я знаю тебя, Гермиона Грейнджер. Самым важным для тебя всегда был поиск истины. В любом деле, — снова пауза, девушка взяла с подноса чашку и сделала глоток, опустив взгляд в чай, который солнце превратило в магический напиток. Лучи плескались в медово-золотистой прозрачной жидкости, перескакивая с лепестка на лепесток бутончика сакуры, раскрывшегося при заварке. — И так случилось, что то, чему ты верила столько лет, оказалось обманом. Но это уже произошло, и это в прошлом. Ничего не изменить. Но именно от тебя зависит то, какими будут твои сегодня и завтра. Не позволяй своей боли стать сильнее тебя, не позволяй утащить себя на дно и задушить. Чем больше власти ты даёшь своей боли, тем больше ты закрываешь себе глаза, — Полумна сделала ещё один смачный глоток, прикрыв глаза от удовольствия. — Правда ведь у каждого своя, а истина одна. И я знаю наверняка, тебе точно не нужна чужая правда. Услышав знакомую фразу Гермиона, вздрогнула и во все глаза уставилась на подругу: — Дедушка мне так же говорил… — первые слова, произнесённые ею после того злосчастного вечера. — Думаю, твой дедушка прекрасно понимал, о чём говорит, и очень хорошо знал тебя, — улыбнулась одними уголками губ Лавгуд и, захватив вторую чашку, подошла к кровати, а затем опустилась на колени, присев на пол, и вручила горячий напиток Грейнджер. — Держи. Это не решит ни одной из проблем, но и не навредит. Можешь ничего не отвечать. Я понимаю, что у тебя сейчас нет сил на разговоры. Поэтому, если ты не против, то мы просто вместе выпьем чаю.