«Не могу поверить, что ты такая наивная идиотка, Грейнджер. Ты мне надоела»
Его слова, заели в голове пластинкой, повторяясь снова и снова. Напоминало град ножей, что бьют в одну и ту же точку из раза в раз. Её личная пытка, захватившая разум в свой плен. Гермиона крепче зажмурилась, пытаясь оттолкнуть от себя эти чувства, но у неё не получалось. Одеяло зашуршало под пальцами, когда она прижала его ближе к лицу и не ощутила того успокаивающего душу аромата. Чертов запах Малфоя, который был ей так необходим, чтобы успокоиться, сейчас приносил столько же боли, сколько и мысли обо всем произошедшем. Её благо стало её наказанием. Девушка свернулась клубочком, пытаясь унять ту ноющую боль и пустоту внутри, что снова пустила корни в её теле, пытаясь не заплакать, но слёзы сами навернулись на глаза. Он предал её. Сделал больно. Снова. Как всегда. Вот оно! Малфой всегда причинял ей боль, и был так прав, когда сказал о её наивной, практически идиотской вере в его искренность! Нельзя было верить ему, но… Что-то внутри оборвалось, когда она вспоминала их моменты наедине. В его руках. И это не укладывалось в голове, потому что не мог человек играть нежность. Не мог никто играть так хорошо чувствами, которых не испытывал сам. Но если это так? И она сама дорисовала то, что хотела в нем увидеть? С рыком Гермиона выдернула подушку из-под головы и накрыла голову сверху, чтобы заглушить рвущиеся наружу рыдания. В комнате общижития, на своей постели, она ощущала себя такой беспомощной. Но на этот раз она не хотела, чтобы Джинни слышала или видела её такой. Ведь подруга предупреждала её о Малфое. Она говорила… И это случилось. Её просто выкинули за ненадобностью, как котенка, за которым надоело ухаживать. Так безжалостно и жестоко. Перед внутренним взором всплыло его лицо полное презрения и отвращения. Она стала для него никем. Очередной идиоткой, что просто повелась. И теперь, когда отец в тюрьме, а мать — в программе защиты свидетелей, у неё не осталось никого, куда она могла бы прийти раскаяться. Она одна. И это только её вина.
Глава 38. Are You Leaving Me Behind?
Тишина… Она окружила её с того самого вечера, как он оставил её. Малфой ушёл, оставив после себя приступ горечи на языке и обиду в душе. Грейнджер часто закрывала глаза, прислушиваясь в тишине к собственному сердцебиению, просто как напоминание, что оно всё ещё есть внутри. Оно бьётся, и всё ещё пытается жить. Рождество осталось в памяти странным всплеском света, после которого наступила темнота. Новый год со студенческой вечеринкой прошёл стороной, Гермиона совершенно не помнила, что было в последние дни. И несмотря на то, что друзья всячески старались её развеселить, вытащить погулять или отвлечь от повседневных забот, вечерами, девушка все равно возвращалась в свою спальню и расставляла фигуры на шахматной доске, она слушала эту тишину в себе. Гермиона пыталась позвонить ему, узнать, как идут дела с делом, просто не в состоянии забыть всех тех рисков и страхов, что она успела увидеть за стеной, которую Малфой так старательно возводил между собой и миром. Она пыталась накричать на него, написать, что понимает его причину. Ей хотелось верить в то, что все те слова, сказанные темным вечером перед дверьми общежития были ложью. Но он никогда не отвечал. Малфой исчез, словно его никогда не было в её жизни.
«Ты мне надоела… Какая же ты доверчивая дура, если тебя было так легко наебать… Не хочу больше вытирать твои сопли… Ты мне осточертела, Грейнджер»
Каждую ночь она слышала его голос, произносящий фразы, воткнувшие в сердце клинок. Так глубоко, что становилось сложно дышать. Ей было знакомо это чувство, и Гермионе оставалось только удивляться, почему боль от предательства так похожа на жгучее чувство ледяной воды в легких? Она умела плавать, прекрасно это делала, но почему-то могла представить, как тонет в холодной пучине, что проглатывает её с головой. И нынешняя боль очень походила на то, что пучина уже победила. — Гермиона, мы собираемся на последнюю тусовку. Ты идешь? — Джинни, выскользнувшая из ванной комнаты в потрясающем сверкающем чешуйчатыми блестками платье, отвлекла девушку от созерцания шахматной доски. Грейнджер расставила все фигуры по местам и просто смотрела на них, даже не пытаясь продумать ход. Ей было просто спокойнее, когда она перебирала шахматы в руках, ощущая их гладкую, лаковую поверхность с мелкими зазубринами, старые сколы, что так тяжело рассмотреть невооруженным взглядом. Так казалось, что дедушка снова был рядом и мог успокоить её одним лишь объятием. — Что? — девушка оглянулась на голос подруги, осматривая ту с ног до головы. Темно-бордовые чешуйки переливались в тусклом освещении комнаты, подчеркивая каждый изгиб сексуального тела, и Гермиона не могла это не заметить, — Вау, отлично выглядишь. Но нет. Я не пойду. Нет настроения. Она снова вернулась к созерцанию фигур, начиная бездумно переставлять их по игровому полю. Уизли видела, что ей больно. Когда несколько дней назад Гермиона оказалась на пороге их комнаты совершенно потерянная и с пустотой в глазах, она поняла, что случилось то, чего они все так боялись. Он сделал это. Он разбил ей сердце. Только вот Джинни совершенно не понимала, почему это произошло, ведь после того, что она успела увидеть на свадьбе своего брата и после, уже в квартире самого Малфоя, казалось, что он действительно любит Гермиону и никогда не причинит ей вреда. Джинни искренне поверила в эти отношения и поддержала их, только вот результат был разрушительным. Гермиона, задыхающаяся от боли, которую просто не способна выпустить. Джинни так же слышала, как девушка всхлипывает по ночам, но в течении дня старается держаться. И Уизли с ребятами изо всех сил пытались отвлечь подругу от темных мыслей, надеясь завладеть её вниманием прежде чем начнется учеба. Ведь потом, все может стать только хуже. И сегодня был последний шанс растрясти скопившийся негатив. — Брось, завтра уже начнутся лекции. Тебе надо расслабиться! — Джинни ловко ухватила подругу за руку и потянула ту на себя, почти стащив со стула. Гермиона напомнила себе мешок с листвой, которую она так часто собирала на подъездной дорожке дома, когда ещё училась в младшей школе и по выходным пыталась заработать себе на карманные расходы. Как тот самый бесформенный мешок с осенней листвой, который не мог держать форму и стоять ровно, она почти рухнула на ковер, но все же устояла на ногах, одним взмахом убирая распущенные волосы с лица. Джинни смотрела на неё с такой надеждой, и Гермиона понимала, что это была надежда помочь ей самой. Но так не хотелось идти в люди, улыбаться, смеяться, когда внутри все рвет. В этот момент она только вспоминала слова Полумны, которые однажды помогли выбраться из-под той толщи боли предательства. «Боль нас испытывает, а мы её переживаем.» — фраза, которая заставляет её сейчас дышать и идти дальше. Ей надо это пережить, смириться с этой болью, принять её, но не отдавать ей свою свободу. — Вот именно, Джинни. Завтра лекции, и я хочу выспаться перед занятиями. Я устала. Хорошо вам развлечься. Ребятам привет. Уизли только и оставалось, что наблюдать, как подруга мягко выпуталась из её хватки и ушла в освободившуюся ванную. Девушка буквально физически ощущала эту боль. Снова, как в квартире Малфоя, боль Гермионы имела физическое воплощение, плоть и дыхание, которое мог ощутить каждый приблизившийся. Взгляд зацепился за игральную доску с совершенно непонятной и хаотичной партией. Джинни задержала взгляд на черной ладье, которая стояла прямо на пути белой дамы и не удержалась от того, чтобы не выставить этот ход, убирая черную фигуру в сторону. Эта привязанность Гермионы к шахматам стала очередной странностью, вопросом, ответа на который невозможно было найти. Девушка остановилась у двери в ванную, желая постучать и попытаться позвать снова, но в последнее мгновение, что-то её остановило. Тихий звук всхлипа по ту сторону, дал понять, что вытаскивать насильно — все равно что насиловать. Джинни опустила виноватый взгляд, чувствуя себя отвратительно за невозможность помочь. — Если ты передумаешь, мы будем тебя ждать, Гермиона. Звони, если… если тебе нужен будет, ну знаешь? Если нужен будет друг. Я буду рядом.