***
Сон. Что это? Проклятие или блаженное забвение? Подвластно ли нам это состояние или же мы обречены ему повиноваться, когда лапы тьмы окутывают сознание и убаюкивают в своём коконе? Драко сейчас был согласен на пожизненное погребение в тени, если бы это гарантировало покой в его душе. Но сна не было ни в одном глазу, а внутри что-то болезненно сжималось. Было ли тому виной переживание утраты или же никотиново-этаноловая диета — у Малфоя не было желания разбираться в причинно-следственных связях. Людям свойственно преувеличивать свои переживания либо наоборот обесценивать их интенсивность и значимость. Драко же не хотел давать оценку своим чувствам, предпочитая их игнорировать. Ему было паршиво, и осознания этого факта было более, чем достаточно. Однако, если бы он всё решился подойти к краю этой эмоциональной бездны, то смог бы увидеть весь масштаб катастрофы. Словно злокачественная опухоль, пустота разрослась до таких размеров, что превратилась в чёрную дыру, вызывая потребность хоть чем-то заполнить место. Например, виски, сигаретным дымом и сексом. Впрочем, от последнего Драко предпочёл воздержаться — даже мысленное прикосновение к человеческому существу вызывало приступ тошноты. Со смерти матери прошло две недели. Сириус только и ждал согласия Малфоя для начала первой части операций. Но Драко всё никак не мог добраться до телефона и позвонить агенту, сообщив последние данные. Можно ли это было счесть за предательство? Пожалуй, Блэк мог расценивать его действия, точнее их отсутствие, именно, как измену. Но Малфой искренне рассчитывал на то, что Сириус не растерял остатки человечности и осознавал всю серьёзность события, которое Драко довелось пережить. К тому же его в целом сейчас не особо волновало, что о нём теперь думают. Дороги назад всё равно уже нет. Драко сдвинул к краю стола стеклянную пепельницу и накренил её боком, опустошая ту от груды окурков. Привкус дыма прочно въелся в язык, подмешивая горечь к каждому глотку виски. Держа одной рукой стакан и зажимая между пальцев сигарету, Малфой пересматривал содержимое очередной папки из кейса, оставленного Реддлом. Внимание к деталям, верность своей идее и одержимость делом изумляли. Том оставил едва ли не пошаговую инструкцию по ликвидации всего своего бизнеса, а также все необходимые доказательства для разоблачения вышестоящих лиц. Мужчина подробно обрисовал, кто есть кто и за что отвечает, а также в каком порядке стоит убирать фигуры с шахматной доски. И, судя по заметкам, напоминающим личный дневник Реддла и являющимся своего рода связующим звеном для всех схем и досье, Том не дожил совсем немного до начала аннигиляции¹. Не менее удивительным было то, как Тому удалось сохранить все эти записи и документы в неприкосновенности. Листая один из многочисленных блокнотов, Драко зацепился взглядом за знакомое имя — Альбус, Альбус Дамблдор. Том упоминал его, как значимую персону в этом плане, как наставника и союзника. Он также писал, что старик явно что-то не договаривает, и это чувство его не отпускает. Однако, осознавая все риски, Реддл всё же решил доверить Альбусу уничтожение свидетельств существования личности Рэдмонда Хофстедера. Тем не менее его продолжали терзать смутные сомнения, что его наставник так и не избавился от тех вещей, а где-то их припрятал. Нутро подсказывало Реддлу, что такой человек, как Альбус, не станет выбрасывать то, что однажды сможет использовать в свою пользу. Том догадывался о том, что у экс-прокурора есть несколько тайников, и скорее всего он держит всё необходимое поблизости. Зная об увлечённости старика шахматами и о его любви к своей приёмной дочери, мужчина предполагал, что тайники находятся в доме Альбуса и могут быть скрыты в предметах, имеющих отношение к тому, что дорого ему. Вслед за блокнотом Драко достал из папки конверт, когда-то белого цвета, теперь он был ближе к оттенку сепии. На потемневшей бумаге единственной надписью было имя адресата: «Томасу Марволо Реддлу, открыть 12 ноября». Одинокий конверт без каких-либо пометок, имеющих отношение к делу, выглядел любопытно. Малфой открыл треугольный клапан, заглядывая внутрь, а затем вытащил сложенный втрое бумажный лист. Изящно выведенные тёмными чернилами маленькие буквы заговорили в сознании Малфоя голосом матери. Ему был безусловно знаком этот аккуратный округлый почерк, и он ни за что бы не спутал его с каким-то другим — Нарцисса так подписывала открытки ко дню рождения и к Рождеству. Сердце Драко ёкнуло и сжалось, отзываясь пульсацией в кончиках пальцев, с дрожью сжимающих письмо.