— Ведомо нам стало, старик, что пригрел ты на груди своей двух змей подколодных, так мы по их душу пришли! Дашь их нам — тебя не тронем, а не дашь — так не обессудь, весь замок твой сровняем с землей!
Не выдал их старик, ответил:
— Тот, кто в этих стенах волю нашел, никогда ее больше не потеряет!
Отдал тогда воин приказ штурм начинать, но стал по правую руку старика парень, по левую — девушка, и три дня и три ночи не могло огромное войско троих отважных героев победить! Когда же покорена была крепость, увидели воины, что не с живыми людьми, а с призраками они сражались — и старик, и «дети» его в первые же минуты штурма погибли, но такова была их воля к свободе, что даже духи их три дня как живые сражались! Чудо такое узрев, упали воины на колени, поклялись, что никогда больше на чужую свободу посягать не станут. Потом так и остались там жить. Скоро их жены с детьми приехали, старую крепость Тамирь на камни разобрали, и возник Аму-Тамир, вольный град, где каждому страждущему рады. Того же, кто защиты попросил, даже стократ более сильному врагу не выдадут. Такая вот трогательная история…
Да уж, очень трогательная — тут без некроманта явно не обошлось. Придание телесной формы призракам — это уже из высшего колдовства, даже мой отец таким редко балуется, предпочитая обычных мертвецов поднимать. Хотя надо признать, три материализованных призрака действительно любую армию остановят — страшная сила.
За рассказом время проскочило незаметно. И вот мы уже у городских ворот стоим. Тиналис на физиономию знакомую маску «богатырь тупоголовый» надевает и давай волынку тянуть:
— Эгей, добры молодцы…
И далее по тексту:
— …не тревожат ли вас напасти, не нужна ли помощь богатырская…
У Тиналиса, как настоящего актера, каждое слово, каждый жест поставлен. Как выезжает на коне своем богатырском, так мы в тени его славы теряемся, даже тролль-великан, что уж о такой скромной персоне, как я, говорить. Все внимание на Тиналиса, ему же вся слава да почет — Алендас злится, но понимает, что сейчас не стоит вылезать. Тиналис свое дело знает — с ним нам еще ни в одном городе въездные подати платить не довелось, и документы никакие не нужны — настоящая слава богатырская лучше любой подорожной двери открывает. Так и в вольном граде Аму-Тамире вышло. Уже минут через пять стражники, на седьмом небе от счастья, что встретить самого Тиналиса посчастливилось, не только внутрь пропустили, а еще и эскорт до лучшей таверны предоставили.
Как оказалось, не лишняя предосторожность: столько народа я еще нигде не видывал! И все при полном параде — мужчины в длинных парчовых халатах с золоченой вышивкой, тюрбаны на головах; женщины в пышных шелковых платьях в десять слоев, под которыми при желании пару человек спрятать можно. Праздник у них, что ли? Надо будет у Тиналиса спросить, когда один на один останемся. Уж он точно должен знать.
Таверна, куда нас местные стражи порядка сопроводили, стояла в самом центре города, так что из окон открывался просто восхитительный вид на центральную площадь, городскую ратушу и огромный, никогда таких не видел, эшафот, на котором парадно одетый палач в лиловой мантии натягивал петлю, рядом музыканты играли развеселую мелодию, по всей площади танцевали молодые пары, радостно носились дети, сотни разноцветных флажков украшали стены домов, придавая площади праздничную атмосферу. Забавно. Я, конечно, знал, что в иных краях чья-то казнь — народный праздник, но даже представить не мог, что настолько радостный.
— Праздник, — улыбнувшись, подтвердил мои догадки Тиналис. — Только ты, парень, не переживай, это не взаправдашняя казнь, это старый-старый обычай. Каждый год на него тысячи людей со всей Республики Аму-Майна съезжаются. Тут ведь как жизнь устроена — лето суетливое, сплошные караваны да торжища, ни выходных, ни праздников; зима унылая, весь город до следующего лета будто в спячку впадает. А между ними, осенью да весной, два великих празднества проходят — Рождество да Смертовство. Весной все радуются тому, что скоро сезон торговли начнется, жизнь закипит, золото в город рекой потечет, а осенью торговый сезон в последний путь провожают, тоже веселятся. Есть у них такое суеверие: если сезон торговли, как подобает со всеми почестями, в последний путь не проводить, обидится он и на следующий год уже не вернется. Вот и устраивают пышные торжества, апофеоз которых «казнь торговца». В давние времена настоящего торговца казнили, да уже лет триста, как вместо него огромное соломенное чучело вешают — сначала в клетке держат, потом с царскими почестями на эшафот несут, вслед кто цветы, кто мелкие монеты кидает, все радуются, смеются. А потом палач чучелу соломенному петлю на шее затягивает, и висит оно ровно неделю — по городу все это время карнавал идет, сплошные пляски да танцы. Ну а потом чучело торговца из петли вынимают, хоронят по полному церемониалу, гости по домам разъезжаются, карнавальные костюмы в сундуки до следующей весны прячут, и погружаются люди на зиму в скорбь великую… Мы еще вовремя успели, парень! Клетка, видишь, пустая еще, — значит, празднества только через пару дней начнутся. Мы к тому времени уже уехать успеем, а то ты даже представить себе не можешь, какое тут будет дикое столпотворение.