Он никогда не спрашивал, кто я. Он понял всё сам, хотя, конечно, пришлось воздействовать, шептать ночью, подкидывать нужную литературу, наводить на «объяснительные» сайты, посылать правильные мысли. Но он всё понял. Я даже помню этот момент. Он из школы вышел каким-то задумчивым. Его друг-толстяк — обеспокоенным. Мальчишки имели какой-то важный разговор. Я показал пальцами «викторию» Сатиру, который, как и я, поджидал своего пухлого питомца. Мы с этим демоном познакомились, ожидая мальчиков из школы. Сатир — вертлявый и курносый болтун — обычно развлекал меня бесконечными похабными анекдотами. В этот раз он издалека показал мне жестами, что «наши сплетничали о нас», и вытянул свою морду в очередной гримасе. Мой питомец, увидев меня, подошёл и тихо спросил:
— Ты не говоришь мне, как тебя зовут… Чтобы я не испугался?
В ответ я ласково провёл ладонью по румяной щеке и нежной шее и промолчал. Да, чтобы он не испугался. Страх и отчаяние в этих серых, пепельных глазах ещё успеют побывать, я их ещё увижу, пусть будет позже. Много позже.
В пятнадцать он захотел попробовать. Я был не уверен, но он настаивал, он требовал, тряс меня за плечи и гневно хмурил брови. Он считал себя достаточно взрослым. Он меня уговорил. Тем более пора определять его позицию в моих играх. Сначала я попробовал сделать его верхним. Раздел и нежно, жалостливо целовал лицо питомца, добиваясь, чтобы он взял инициативу в собственные руки и губы. Он решился и неумело приложился к моим губам, втягивал их в себя, осторожно прикусывал, медленно шершавил языком, смог дотянуться до нёба. Я позаботился о том, чтобы вкус был пломбирный, желанный. Питомец дрожал то ли от нетерпения, то ли от страха. Возбуждаться стал, только когда одежду с меня стягивал, путался в ней, ругался. А я понял, что нужно руководить, подсказывать, но стал делать это не вслух, а мысленно, чтобы не получился нудный аудиоучебник, отбивающий всякое желание учиться и просто желание… Нужно, чтобы умения появлялись изнутри, чтобы он почувствовал это своим, собственным, личным, частным…
— Проведи по линии рук, сильнее нажимай, почувствуй прелесть тугого рельефа. Проведи по ним носом. Пахнет? Чем? Шерстью, кровью, плотью…
— Заведи мои руки за спину, наступай, веди к кровати, толкай, посмотри сверху вниз с превосходством, жёстче, наглей… Молодец.
— Нависни надо мной, одно колено рядом с бедром, другое должно властно раздвинуть мои ноги, вклиниться и зажать одну, головка пока болтающегося члена должна вяло протащиться по ней, пока ты наклоняешься к моим губам, целуй… к моей шее, целуй, ещё, ещё, ниже. Ладонь в ладонь, заводи мою руку за голову, дыши в ключицы, ласкай языком впадинку у основания шеи…
— Зубами осторожно прихвати сосок, оттягивай, обхватывай губами, прижмись щекой, теперь так, как будто ты губы о сосок вытираешь, и ниже лбом по линии симметрии рёбер. Не забывай руки, чтобы без судорог, без рывков, но не пальчиками, а всей ладонью: ты втираешь в меня свою страсть, свою соль, свою суть.
— Меняй позицию ног так, чтобы мои ноги обвивали тебя; властно, крепко разведи их за колени, на мгновение прижмись всем телом. Ты уже готов? Неплохо, но не торопись, я же пока не готов, следи за моим состоянием!
— Да! Это мой член! Надо его обхватить, сразу от ствола — головки не касайся пока — двигай по коже, чувствуй наполнение мышцы кровью, наблюдай, как созревает пот страсти на кончике. В рот необязательно… пока. Видишь, уже дыхание неровное, судорожное, чувствуешь, мои руки уже не слушаются разума и ищут твоего тела, значит пора…
— Это мазь на пальцах, не хочешь быть насильником — приобретай, нужно, чтобы мазь не впитывалась, питательный крем не подойдёт, лучше всего вазелин. Лучше большим пальцем, смелей! Это не больно совсем. Но не забывай, что партнёра нужно успокаивать и ласкать, у тебя есть ещё одна рука, давай, по животу, по груди, к члену, к яйцам, чуть прижми… ёбм-м-м-м… мне становится трудно, мальчик мой.
— Ты почувствовал, что входит уже три пальца, что я расслаблен? Нечего там искать! Что за точку «джи» ты преследуешь? Она найдётся сама, если у партнёра вообще она есть! Теперь можно. Со мной можно без резинки. Выше подними мои колени, я могу помочь, я разведу ягодицы сам. Смелей.
— Сначала медленно, покачивая бёдрами, до основания. Что с лицом? Ты не заревёшь? Мне не больно! Дурак! Теперь почти наружу и теперь ритм… ом-м-м-м… радуешь меня… Рука твоя где должна быть? Ом-м-молодец…
Питомец долго не мог разрядиться, жалостливо морщил лоб, сводил брови, закусывал губу. Мучился, одним словом. Когда он дрочил в ванной, лицо выражало несколько иное — я видел. После такого опыта перерыв. Ухаживаю за ним, как за героем, только что сразившимся со змеем. Смеюсь над его румянцем стыда, он отворачивается, всхлипывает. Ну вот, сейчас нужно успокаивать!
В следующий раз делаю его нижним. У питомца лицо другое! Восторженные глаза, округлённый рот, поднятые брови и безумные руки практически сразу. Он помнит всё, что делал я: он заводит руки, он вытягивает шею, он поднимает ноги, разводит ягодицы и расслабляется тогда, когда нужно. Он кончает бурно содрогаясь, хрипит, закатывает глаза… Да, он определённо нижний.
Через пару месяцев таких упражнений питомец категорично заявляет, что хочет попробовать с девушкой. Дурачок! Пожалуйста! Я организую «свидание» с красоткой-брюнеткой явно восточных кровей, гибкой, как лоза, томной, как луна, и холодной, как рыба. Девочка — питомец знакомой демоницы Фригис. Понятно, что мальчик плакал после, уткнувшись мне в грудь. Он потом ещё несколько раз будет пытаться опровергнуть, отринуть моё воспитание, моё руководство. Но каждый раз плакал, орошая никому невидимыми слезами мою одежду. А я сжимал его виски и шептал ему в лицо: «Зато ты уникальный, не как все, ты особенный!..» И мой питомец соглашался, засыпал у меня на груди, сжимая мою руку, переплетаясь со мной ногами, сопел мне в шею, начинал целовать и наутро опять просыпался восторженно-мокрым, даже потом, в тридцать.
Но я бы был плохим демоном, если бы не готовил питомца к трудностям. Когда он выступал в каком-то клубе аниматором, зажигая потную дёргающуюся толпу человеков, я почти не вмешивался, видя, как кучкуется группа юных мужчинок с щетинистыми лицами и масляными глазками, у каждого по синему знаку ханжества на носу, а у одного грозовая линия демона одержимости через всё лицо. Юнцы показывали на питомца, кивали друг другу головами, щурились, а одержимый даже облизывался. Я решил не вмешиваться, не помогать.
Питомец, усталый и расслабленный, вышел из клуба, озираясь в поисках меня, а я наблюдал из окна дома напротив. Заговорщики вышли из-за угла, что-то кричали в ухо моему воспитаннику, дёргали, толкали, потом стали бить. Я вцепился руками в подоконник, почувствовал, что когти вылезают, пронзая рыхлое дерево с облупленной краской. Но держусь, не помогаю. Питомец уже лежал на земле, когда вдруг парень с грозовой меткой подскочил к нему, схватил за грудки, заставил подняться и поволок куда-то за угол. Я заметил, как за ним протянулся дымный шлейф — след его демона. Руководит хозяин своим питомцем. Нужно бежать!
Я нашёл их в тухлом зассанном подъезде. Мой питомец, видимо, слабо что соображал, припёртый коленями одержимого к холодной стене. Парень удерживал моего мальчика за волосы и кончал ему в рот, размазав своё лицо об эту равнодушную стену. За спиной насильника распластался его демон — тощий, остроносый, с глазами-щелями, с кривым ртом. Демоны этого рода неразговорчивы, знают только одно слово — «мой!» Я присел рядом на корточки и смотрел, как у моего питомца текут слёзы, я видел, как наполняются отчаянием вены на висках, как вырывается хрип ненависти и брезгливости к этому одержимому человеку. Мой мальчик не стал глотать, он свалился на заплёванный пол, отхаркивая чужое извержение из себя. Его насильник тяжело дышал, хватал мальчика за одежду и бессвязно бормотал: