— Удостоился я такой доверенности.
— И ты родительницу государыни нашей уговорил, в Петербург привез, свадьбы дождался и с принцессой Иоганной обратно в европейские края уехал. Невесте сколько лет-то было, Иван Иванович?
— Пятнадцать годков набежало.
— Вона! Мне так целая жизнь показалась. И то сказать, уезжал — нам обоим под пятьдесят было, а теперь уж крепко за шестьдесят перевалило. Старики мы, выходит, племянничек, как есть старики. Только что хорохоримся. Да, о приказании императрицы ты мне ничего не сказал.
— Заболтались мы, дядюшка, а письмо куда какое важное. На словах скажу, государыня императрица желает в Москве по случаю коронации ее величества великое празднество устроить с шествием костюмированным, с оказами разными, на холстах писанными, с триумфальными вратами по пути следования кортежа, с угощением великим для простого народа.
— Как при коронации императорской положено. Знаю, Иван Иванович, и все сделаю.
— Но это не все, дядюшка. Главное для ее императорского величества, чтобы через те оказы и шествия намерения ее царствования прояснены для простонародья и для образованных людей проявлены были. А намерения эти — просвещение нашего народа, искоренение всех пороков общественных, торжество справедливости и правосудия.
— Так это господина Штелина звать надобно — он все как есть распишет. Должность у него такая. Каждого монарха как положено представит.
— И снова, дядюшка, намерений нашей государыни так просто не разгадать. Намеревается она предоставить вам возможность изложить программу монаршьего правления, как она шляхетству российскому видится. Кому как не вам знать, какие надежды просвещенное шляхетство на власть императорскую возлагает. Государыня о том вам написала, но и изустно передать велела, что ни читать, ни проверять замыслов ваших не будет, а целиком на свое шляхетство полагается, которое в лице ее свою подлинную благодетельницу и радетельницу обрести может.
— Озадачил ты меня, Иван Иванович, ничего не скажу. За честь премного благодарен, хоть и не больно уразуметь могу, почему мне она досталась.
— Государыне известно, сколь тесная дружба и доверие связали вас с покойным пиитом нашим Кантемиром.
— А отколе государыне талант Антиоха Дмитриевича известен стал? Ведь по сей день ни стихов его, ни тем паче сатир выдруковать не пришлось. Не по нраву они монархам приходились. Последний раз Антиох Дмитриевич сатиры свои, переделав несколько, посвятил всерадостному восшествию на престол императрицы Елизаветы Петровны. Благодарность получил, а книг нет как нет.
— Государыне в списках сатиры Кантемировы давно знакомы. Особо похваляла она сатиру седьмую — о воспитании, вам, дядюшка, персонально дедукованную.
— Польщен и тронут, однако в одиночку за такой прожект приниматься не стану — помощники нужны.
— И в этом государыня вам полную свободу дает: ни спрашиваться у нее, ни советоваться нужды нет.
ПЕТЕРБУРГ
Зимний дворец, личные апартаменты Екатерины II
Екатерина II, канцлер М. И. Воронцов, А. Г. Орлов
— Позвала вас, Михайла Ларионович, для великой конфиденции. Совет мне ваш нужен.
— Ваш покорнейший слуга, государыня.
— Вы знаете, что у меня состоялся разговор с Алексеем Петровичем Бестужевым-Рюминым.
— Ваше императорское величество, не в моих правилах заниматься сыском, да еще в отношении императорской особы.
— Полноте, какой сыск — слухом земля полнится. Я была рада вернуть графу свободу, состояние и возможность быть полезным престолу. Пострадал он из-за преданности мне, и я не могу этого не ценить. Вы согласны?
— Я весь внимание, государыня.
— Так вот, Алексей Петрович среди множества советов по поводу нынешнего положения государства дал один, которому я, откровенно говоря, не знаю, стоит ли следовать. Граф ранее не знал Григория Григорьевича, но, познакомившись с ним сейчас, отдал в полной мере должное и его заслугам перед престолом, и его уму, и его дипломатическим способностям.
— С ним трудно не согласиться, ваше величество. Григорий Григорьевич редкий человек и к тому же совершенно преданный вам.
— Вот видите! Но Алексей Петрович не ограничился личными восторгами — он посоветовал мне вступить с Григорием Григорьевичем в брак и даже совершенно открыто. Что вы скажете на это?
— Государыня, супружеский союз — дело брачующихся.
— Вы не поняли меня, Михайла Ларионович. Здесь нет и не может быть разговора о чувствах. Выгоден ли в данном случае брак для Российского государства? Как по-вашему — укрепит ли он доброе отношение граждан к своей императрице или — напротив. Я жду совершенно откровенного ответа, мой канцлер.