Конституция предоставляет право на высшее образование всем гражданам, но высокая плата за учение делает это право иллюзорным для большинства населения. В Шантиникетоне, например, только одно обучение обходится ежемесячно в 100 рупий, а ведь нужны еще деньги на одежду, питание, книги, на оплату общежития. В итоге получается внушительная сумма, которой располагают немногие. Поэтому образование остается в Индии уделом избранных, и среди студентов преобладают дети высших чиновников, богатых дельцов, преуспевающих промышленников и отставных махараджей.
Лал Дахо пробуждается
Мы оставили Шантиникетон, когда широкая западнобенгальская равнина с зелеными рисовыми полями и пыльными пальмами еще была погружена во тьму. Путь наш лежал в Лал Дахо, одну из тысяч деревень, что не богаче и не беднее остальных. Свой выбор мы остановили на ней только потому, что сопровождавший нас чиновник был хорошо знаком с тамошним старостой. В этих краях недоверчиво относятся к иностранцам и без помощи председателя панчаята трудно ознакомиться с бытом деревни и рассчитывать на гостеприимство жителей.
Мы собирались отправиться в собственной машине, но это вызвало возражения нашего спутника. Пришлось пересесть из удобного лимузина в его тесный и тряский джип, более приспособленный к передвижению по запущенным индийским дорогам.
Очень скоро мы убедились в правильности этого шага. Довелись нам переезжать через реку в нашем автомобиле, он бы глубоко погрузился в воду, а в джипе нам только пришлось слегка поджать ноги. Джип легко взбирался на отвесные, обычно недоступные для автотранспорта, косогоры; вязкие пески и глубокие воронки не могли заставить остановиться его неутомимо вращавшиеся колеса.
Природа еще спала. Даже птицы не давали о себе знать. В деревнях, попадавшихся нам на пути, царила сонная тишина. Только потревоженные дворовые собаки во весь голос заявляли о том, что здесь есть жизнь. Но тишина эта не была унылой. Предрассветные сумерки не могли скрыть великолепия природы Западной Бенгалии. Серые от пыли и одинаково безотрадные глинобитные хижины были окружены таким количеством манговых деревьев, пальм и бамбука, так глубоко упрятаны под тенистыми кронами, что только вблизи можно было догадаться, что мы проезжаем мимо селений.
Лал Дахо было скрыто рощицей, но, по мере того как мы приближались, один за другим вырисовывались домики, пока наконец перед нами не выросла большая деревня. Здесь тоже господствовала ночная тишь, люди и животные спали; ни шелеста листьев, ни малейшего дуновения ветерка, как если бы он опасался нарушить общий покой.
Но вот на горизонте появился огненный шар, возвестивший наступление нового дня! Птицы принялись щебетать, целые стаи ворон, расправив черные крылья, начали кружиться над тропическим лиственным лесом, а воробьи, которые всюду чувствуют себя как дома, подняли оглушительный гомон. Точно так же галдят их сородичи в Берлине, Москве, Париже. На деревенском пруду утки, крякая, описали в зеленовато-грязной воде первые круги, а при нашем приближении, громко хлопая крыльями, перелетели на другую сторону. Почти привычная сельская идиллия; непривычным было лишь то, что рядом с воробьями сидели зеленые попугаи, что устроились они на пальмах, а пруд с утками был плотно окружен бамбуком.
По шуму и смеху у колодца мы поняли, что день начался и для людей, и женщины, как бы влекомые неведомой силой, устремились со всех концов к бетонированному колодцу, составляющему предмет гордости жителей деревни.
Знакомство с председателем панчаята послужило для нас авторитетной рекомендацией, и перед нами раскрылись двери дома Гхошей. Владения этой семьи выглядели как маленькая крепость, запрятанная глубоко в лиственном лесу и обнесенная глиняной стеной выше человеческого роста. Так называемый двор внутри ограды представлял собой не что иное, как большую комнату без потолка, полную света и воздуха, но недоступную для любопытных взоров соседей. Двор был покрыт твердой, как камень, утрамбованной глиной (в жилых помещениях под крышей были такие же полы). Небольшой глиняный же холмик с круглыми отверстиями служил очагом. Только в период продолжительных муссонных дождей им нельзя было пользоваться. От огня глина настолько затвердела, что выдерживала тяжелые железные чугуны, в которых двадцатилетняя Дулу Бала Гхош готовила рис мужу на завтрак. Двор заменял кухню, столовую, спальню, а в домике с далеко выступающей крышей из пальмовых листьев укрывались от солнца и дождя и хранили продукты.
Двадцатичетырехлетний Банкши Дхар Гхош считался зажиточным крестьянином — у него было целых 5 акров земли (около 2 гектаров), но хижина Гхоша мало чем отличалась от домов его менее удачливых соседей. Небольшая комната с отверстием, служившим и дверью и окном, пара кувшинов и горшков — вот и все достояние семьи. Мебели и постелей не было. Спали на том же голом полу, где днем ходили и сидели. Кровати — четырехугольные рамы, крест-накрест перетянутые пеньковыми веревками, — встречались мне редко в индийских деревнях, а защитные сетки от москитов, казалось бы столь необходимые в тропиках, составляли привилегию иностранцев, хотя в душные ночи глухой шум крыльев миллионов москитов и их укусы никому не давали покоя.
Когда мы пришли к Гхошам, они собирались завтракать, что могли себе позволить далеко не все крестьянские семьи. Многие из них довольствовались, как поавило, тем, что ели два, а то и один раз в день. Сервировка у Гхошей была несколько необычной: в Индии принято класть кушанья на чисто вымытый банановый лист, но Дулу Бала насыпала рис в медную чашу, наличие которой несомненно свидетельствовало о благосостоянии семьи. Банкши Дхар удобно устроился на соломенной циновке, опустил руки на скрещенные ноги и с достоинством приступил к завтраку.
В сухое время года пищу
в деревнях готовят во дворе
Индийцы не пользуются столовым прибором, и наш хозяин брал рис пальцами, скатывал его в маленькие шарики и погружал в соус из пряностей, составляющий неизменную принадлежность каждой индийской трапезы. В данном случае это была излюбленная пряная приправа из растертого корня куркумы, имбиря, черного перца и паприки, вносящая некоторое разнообразие в повторяющуюся изо дня в день рисовую диету. Из других кушаний в Индии распространены дхарр — фасоль с овощами, молоко и чапатти — хлебные лепешки. Скрашивают стол пряности, сладкие блюда и лакомства, которые индийцы могут разрешить себе лишь по праздничным дням.
Банкши Дхар ел в одиночестве, если не считать пестрой кошки, которая примостилась рядом и довольно мурлыкала, когда ей доставалась пара рисинок. Члены семьи, как того требовал обычай, сидели на почтительном расстоянии от хозяина дома, возле очага в углу двора. Закидывая в рот рисовые шарики, они не дотрагивались пальцами до губ, ибо в Индии считается негигиеничным, чтобы слюна попадала на пальцы, которыми берут пищу из общей миски.
Помимо молодых супругов, семья состояла из матери Банкши Дхара — Анна Пурны и троих ее младших детей.
Хотя Шубадре было всего 10 лет, она заботилась о своей внешности: носила украшения, подчеркивала прелесть своего лица точкой кум-кум на лбу. Красная линия на проборе говорила о том, что Шубадра уже выдана замуж. Два года назад родители ее просватали, и теперь она ждала лишь, пока подрастет, чтобы переехать к мужу. Если он умрет раньше этого времени, жена его, даже оставаясь девственницей, будет считаться вдовой. Больше никогда не выйдет она замуж, а общество станет относиться к ней с презрением. Эта печальная судьба и поныне составляет удел десятков тысяч юных девушек.
Сразу же после завтрака, когда солнце еще отбрасывало длинные тени, Банкши Дхар Гхош запряг быка и отправился в поле. По дороге двигались его односельчане. Одни из них ехали на громыхающих двухколесных телегах собирать урожай риса, другие — пахать. Были и такие, которые шли на поле пешком, имея при себе лишь короткие серпы. Снопы риса они перетаскивали к себе в дом на спине.