Не смотри в окно исподлобья
ожиданьем темным томим,
что дожди непробудной дробью
застучат по окнам твоим.
Самой черной, пустынной ночью
возле складок спущенных штор
не забудь: ты видел воочью
летних дней золотой узор!
28 октября 1964 г.
406. Именины («В воскресенье, к старой гостиной…»)
В воскресенье, к старой гостиной,
где накрыто шалью старинной
желтозубое пианино,
отыгравшее долгий срок,
опершись на толстые трости,
собирались званые гости —
кто пешком, а кто — на metro.
Было все нарядно и чинно,
был большой пирог именинный
(как положено, с осетриной),
были водки и были вина
и парадное серебро.
Разговор затянулся длинный,
анекдоты, смех беспричинный,
demi-tasses, бенедиктины,
а потом, ублажив нутро,
вспоминали, порой не без злости
(под романсы Паоло Тости),
тех, кто жив и кто на погосте,
и судили зло и добро.
И не слушая «хватит, бросьте!»,
перепив на последнем тосте,
хоть и чувствуя, что de trop.
баритон о руслановом росте
спел про поле и мертвые кости
и закончил… песней Пьеро.
А потом, в тишине полночной,
кто вдвоем, а кто — одиночный,
расходились в час неурочный,
когда холодно и серо,
под белесой луной восточной
и пешечком и на metro.
И как символ совсем невинный
суеты людской именинной,
задохнулся окурок — в длинной
в тонкой рюмочке Cointreau.
11 марта 1965 г.
407. «Ты не знаешь, куда ты идешь…»
Ты не знаешь, куда ты идешь,
для чего свою песню поешь,
и не знаешь, куда ты придешь
и какую утеху найдешь.
Наливается золотом рожь,
изумрудная в зелени дрожь,
одинаково полдень хорош
для бродяг, для детей, для вельмож.
Но когда ты до грани дойдешь,
ты увидишь и сразу поймешь,
что надежды твои были ложь,
что потерянных дней не вернешь,
— что ж,
ты обратно опять повернешь
и понуро назад побредешь,
не узнав, для чего и живешь
За полями, где сжатая рожь
где овраг на могилу похож,
с болью на сердце, острой, как нож
ты почувствуешь, что устаешь,
и печально итог подведешь
и, быть может, подумаешь: «Все ж,
Божий мир, вероятно, пригож,
есть и правда, не все только ложь…»
И свернувшись в комок, точно еж,
в свою темную нору нырнешь,
и усталые веки сомкнешь,
и умрешь…
16/17декабря 1965 г.
408. Поэту («Затерялась, забылась где-то…»)
Затерялась, забылась где-то
нежная юность поэта —
не осталось следов,
где прошла когда-то,
где поляна была примята
среди белых майских цветов.
Смолк последний аккорд сонета.
Выпал ландыш давно
из петлицы.
Ночь в окно —
затуманились лица,
и под желтым, скупым фонарем
этим темным, глухим ноябрем
никто не споет о нем,
не придет о нем помолиться.
Все не верили знакам, слезам,
не видали, как стлался туман
по низам,
вот, мол, только воскликнуть
«Откройся, Сезам»
— ждали чудо увидеть в пещере.
А оттуда глазом недобрым
их встречали гадюки и кобры
и клыкастые, смрадные звери —
а потом, убегая по кочкам, пескам.
прижимая беспомощно руки к вискам —
не заметили — тот на пути отстал,
не слыхали последнего крика,
и когда оглянулись дико
при финале звериного скерцо,
увидали, как кровью дымилась
гвоздика
вместо ландыша возле сердца.
18 февраля 1966 г.
409. Ноктюрн («Далеко паруса уходили…»)