Я слышала, как он помешивал на сковородке соус, чувствовала, как при этом напрягаются его мышцы. Хотелось болтать с ним без умолку обо всём на свете, а с другой стороны ― с ним было приятно просто молчать.
Ощутив, как Терренс поворачивается, я чуть отстранилась ― но ненамного, почти тут же оказалась заперта в кольце его сильных рук.
― Всё нормально? ― Спросил он, заглядывая мне в глаза.
― Да, ― вдохнула аромат его кожи, а затем улыбнулась, ― что готовишь?
Его итак восхитительная улыбка стала ещё восхитительнее.
― Оссобуко.
― Оссо-что? ― Хлопнула глазами я, вынуждая Терренса рассмеяться.
― Оссобуко, ― повторил он, ― итальянское рагу, другими словами.
― Ммм… пахнет обалденно.
Терренс потянулся к деревянной лопатке, зачерпнул немного соуса, подул на него, а затем поднес к моим губам.
― Попробуй.
Я приоткрыла рот и, сделав, как он говорил, почти тут же умерла.
― Боже, ― застонала и, не выдержав, облизнула губы, ― ты оргазмически готовишь, я уже говорила?
Терренс усмехнулся, а затем мы оба повернули головы на многозначительный собачий лай. Большая шоколадного цвета лабрадориха встала на задние лапы, передними упершись в грудь своего хозяина.
― Э-э, нет, девочка, твоя еда вон там, ― Терренс указал на огромную миску до отвала набитую кормом; Собака повернула к ней голову, но особого интереса не проявила. Снова гавкнула, вынуждая Хардинга усмехнуться. ― Кажется, Мейзи тоже считает мою еду оргазмической.
― Ты её разбаловал, ― заключила я, и, повернув ко мне голову, лабрадориха снова гавкнула.
― Она так не думает.
Я закатила глаза, а затем направилась к двери. Распахнула её и крикнула:
― Мейзи, гулять!
Несмотря на то, что наша собака с ума сходила исключительно по Терренсу, меня она всё-таки слушалась. Поэтому заскулила и, сорвавшись с места, вылетела во двор.
― Напомни мне, зачем мы завели собаку?
Терренс улыбнулся.
― Потому что, когда меня не бывает дома, тебя должен кто-то охранять.
Верно. После того как шесть месяцев назад Терренс вернулся к врачебной практике, я стала реже его видеть. Иногда он задерживался допоздна, а иногда ― брал ночные смены. Но не потому, что нам не хватало денег ― нет, я хорошо зарабатывала. Просто Терренсу это нравилось ― это то, что он любил, и то, чем действительно хотел заниматься.
Однако…
― Мои родители живут через дорогу, в охране нет необходимости.
― Ты не любишь Мейзи? – Внезапно спросил он, и я удивленно сморгнула.
Как можно не любить свою собаку?
― Это Мейзи меня не любит. ― Ответила, а затем съязвила. ― Если бы она была женщиной, то уже давно избавилась бы от меня и сыграла бы тебе свадебный марш.
Брови Терренса взлетели вверх.
― Ты ревнуешь меня к лабрадору?
Я фыркнула, но слишком поздно осознала, что ни капли не правдоподобно.
― Вот ещё. Я не ревнивая.
― О, ещё какая ревнивая, ― его улыбка вновь расползлась до гималайских широт ― так по-дурацки и одновременно так сексуально мог улыбаться только Хардинг.
Я разозлилась.
― Нет.
― Да, Барнс. Ты ужасно ревнивая.
Хотела сказать что-нибудь колкое, но, видя его улыбку, смогла лишь вспылить:
― Знаешь что, Терренс? Пошел к дьяволу!
Собиралась подняться наверх и нормально позлиться, но мужские руки внезапно перехватили меня на полпути. Терренс подхватил меня, перекинул через плечо ― словно я какая-то невесомая пушинка ― а затем куда-то потащил.
― Терренс!
― Не брыкайся, детка, ты же знаешь, это бесполезно.
О, я знала. Знала, потому что почти за год совместной жизни пыталась делать это постоянно. Но каждый раз мои попытки заканчивались неминуемым провалом. Итог ― я всегда сдавалась. В абсолютно любой ситуации. При абсолютно любых обстоятельствах.