Слишком много вопросов. Слишком много непонимания.
Слишком…
Чувство потерянности в самой себе, в своём сознании, в своей душе, медленно подкрадывалось сзади, как смерть, и так же медленно расплывалось в безумной улыбке — вот-вот можно было забрать с собой очередную жертву. И возможно, так оно и было бы, если бы меня вновь не отвлёк чей-то голос:
— Джозеф сказал, чтобы ты довела меня до дома.
Передо мной словно из ниоткуда появился мальчик десяти лет с лохматой копной кучерявых каштановых волос. Его тёмно-карие глаза глядели на меня снизу вверх из-под больших очков, тёмные веснушки рассыпались по круглым щекам, словно кто-то просыпал шоколадную стружку, неопрятный джемпер обтягивал его полноватое ещё совершенно детское тело. Он держал в пухлых руках Кубик Рубика, который всё пытался научиться собирать полностью, а не только один цвет, его пытливый взгляд скользил по моему мрачному лицу.
— И тебе тоже привет, Хэмф, — слабо улыбнулась я и побрела в сторону раздевалки.
— Я вообще-то сказал тебе привет, но ты никак не отреагировала, — поджал губы мальчик.
— Да? — мне было всё равно. — Прости, я задумалась.
— А о чём думала?
Этот вопрос Хэмфри уже задал на улице, когда мы оделись и вышли из школы. Морозный воздух Колдстрейна тут же неприятно защекотал в носу и забрался в лёгкие, белый вид полностью окружил нас: снег падал на вытоптанные тропинки медленно, плавно, словно кто-то вытряхивал в сероватом небе перьевую подушку; всё скрипело от мороза, как старые половицы заброшенного дома; птицы радостно пели проходящим мимо редких деревьев людям, которые были вновь ко всему равнодушны и холодны, как сам наш безликий город.
И так всегда.
Сколько себя помню — безэмоциональные лица, лица, лица… А в них — абсолютно ничего. Холод. Безразличие. Бездушие. И самое главное — усталость. Жители Колдстрейна всегда выглядели уставшими: даже отпуск на месяц или две недели каникул не придавал им бодрости. Утро, завтрак, работа или учёба, перекус — глядишь, уже вечер и пора спать. Серая, скудная рутина, которая оказалась словно комнатой из четырёх стен, куда заперли каждого из нас и никогда не позволяли выходить. Везде преследовал холод: на улице, в домах, в душах. Даже лето всегда выходило настолько дождливым и морозным, что, казалось, вот-вот — и пойдёт снег в середине июля.
Ни капли блеска, ни капли солнца, ни капли загара или радости — всё меркло во тьме.
Выбраться?
Если бы только это было возможно…
Колдстрейн не отпускал, тот, кто заезжал сюда, оставался уже навсегда: появлялись совершенно из ниоткуда проблемы, события, боль и даже смерть. Город хоронил своих же жителей под натиском морозов и несчастий, нещадно бил их холодным потоком и не важно чего — ветра или равнодушия дорогого человека. Гроб, что словно находился в Антарктиде, — так можно было коротко описать Колдстрейн. Не открыть крышку, не выцарапать её ногтями, не докричаться до помощи — ничего не оставалось сделать, как смириться со своей жалкой участью и умереть.
А умирать придётся долго, мучительно и невыносимо болезненно.
— О том, что сказала директриса? — не дождавшись моего ответа, напомнил о себе Хэмфри.
— Откуда ты вообще узнал, что я была у неё? — тут же отвлёкшись от очередных мрачных размышлений, кинула я на него резкий взгляд.
— Слухи о том, что ты в очередной раз уделала Торию, быстро разлетаются, — серьёзно ответил он, будто отвечал на не менее серьёзный вопрос.
— Не поспоришь, — мрачно усмехнулась я, заправляя локон длинных чёрных волос за ухо.
— Так о чём же ты думала? — с любопытством, присущим не столько детям, сколько от природы всем интересующимся людям, вновь спросил Хэмфри.
Я задумчиво нахмурилась.
— В твоём классе случайно ничего не говорили о том, что происходит в мире?
— Ты про пожары? Да, сегодня мы сегодня обсуждали это. Многие считают, что во всём виноваты тайные группировки, которые хотят запугать весь мир и добиться власти. Но я считаю, что тут что-то другое, более серьёзное. Мне кажется, на мир движется тотальная катастрофа и поэтому надо как можно скорее бежать и где-то спрятаться… но куда и от чего?
— Вот у меня такие же мысли, — вздохнула я.