Светлее.
Я прижалась к его хрупкой груди, положив голову ему на плечо. Джозеф крепко обнял меня в ответ. Я слышала стук его сердца, что перекачивало обиду и яд ссоры по венам, и прижалась сильнее, пытаясь перелить в себя всю отравленную его кровь, переманить на себя плохие мысли, унять бушующую боль. Мне отчаянно хотелось вылечить его от неведомой мне болезни душевного беспокойства. Это тяжело за всех всегда переживать: за мать, за брата и сестру, за меня, за друзей, за всех. Я до сих пор не представляла, как Джозеф мог выдержать такое, буду очень впечатлительным и ранимым, как неокрепший птенчик, брошенный своими родителями. И брошенный вовсе не на произвол судьбы, а на съедение своего самого главного страха — остаться совершенно одиноким.
Самым одиноким во всём мире.
Не знаю, сколько мы простояли так в объятиях, вслушиваясь в тяжёлую тишину и думая каждый о своём, пока я осторожно не отстранилась от возлюбленного:
— Давай выйдем на улицу. Там… тебе может стать легче.
Он ничего не ответил, лишь молчаливо пошёл переодеваться, тем самым давая понять, что согласен с моей идеей. Мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним, взволнованно смотря в его спину, покрытой белой тканью футболки. Меньше всего на свете мне хотелось видеть Джозефа таким разбитым — ведь в такие моменты я не могла ему ничем по-настоящему помочь, что бы там ни говорила и как бы его ни утишала.
От чувства собственной беспомощности мне самой становилось больно.
Колдстрейн встретил нас как всегда молчаливо и равнодушно, словно всем своим снежным видом хотел нас оттолкнуть или похоронить в минус двадцать. Но мне почему-то было удивительно тепло: одной кожаной куртки было достаточно, чтобы не чувствовать мороза. И это было странно — раньше я всегда куталась в пальто, боясь заболеть, а сейчас расхаживала в совершенно лёгкой одежде и никак не мёрзла. Удивительно. Или забавно?
А лучше страшно.
— Мне кофе.
Когда официант ушёл, я удивлённо вскинула брови, посмотрев на Джозефа.
— Ты же не любишь кофе.
Тот лениво пожал плечами и ничего не ответил на мои слова, лишь пусто уставился перед собой. Вздохнув, я положила ладонь на его сцепленные слегка дрожащие руки и осмотрелась: мы сидели за круглым столом в уличном кафе под названием «Дорога в небеса», куда дошли от дома Джозефа. Всё было сделано в светло-коричневом цвете дерева: стулья в идеальном порядке располагались вокруг столов, которые образовывали круг между собой, а между ними тут и там в деревянный пол были воткнуты большие белые зонты, закрывающие собой от снега; красивые лампочки, как гирлянды, освещали всё помещение и делали его немного теплее; хвойный лес, часть которого была увешана в такие же гирлянды, окружал с двух сторон два небольших домика, где готовили еду, делали горячие напитки и продавали всевозможные рождественские сладости. Но самое красивое помимо всей этой яркости и радости, которыми было наполнено кафе, был открывающийся вид на залив Аляски: тёмные воды лениво касались не заледенелой поверхности, в небольших волнах отражалось серое небо и вечерняя сине-ледяная атмосфера. Снег уже не шёл, дав перерыв жителям города, но все знали, что это не надолго.
К сожалению?
Вряд ли.
Когда шёл снег, то казалось, что это было единственное живое явление в нашем мёртвом городе.
— Наверное, я должна извиниться за то, что именно я начала тот разговор на кухне.
Я решила наконец нормально поговорить с Джозефом только тогда, когда нам принесли напитки. Я больше не могла вынести его молчание — кто знал, о чём он думал? Что творилось в его лохматой голове? И хоть кудри мило и даже смешно торчали из-под его вязаной шапки, сам парень выглядел самым печальным человеком на свете.
— Всё равно что-нибудь бы случилось, — тихо возразил он, медленно попивая кофе, которое до этого момента всегда терпеть не мог. А тут…
Что же с ним случилось?