– Ты следила за мной? – подозрительно покосилась я на неё.
– Да, а что? – та была так удивлена этому, словно не понимала, в чём проблема. – Ах, да, прости, я забыла, что у людей не принято следить друг за другом.
– Ты так говоришь, будто сама не являешься человеком, – против воли улыбнулась я.
– Ах, да, прости, я забыла, что сама я человек.
– Ах, да, прости, ты забыла, что не надо начинать каждое своё предложение с «ах, да, прости, я забыла».
– Так что это был за мальчик? – тут же переключилась девушка, будто мы сейчас ни о чём не спорили, что на мгновение ввело меня в ступор.
– Хэмфри Филдинг, – ответила я, не видя смысла скрывать.
Филис на мгновение замерла, странно посмотрев на меня, точно что-то знала, но уже в следующую секунду привычно улыбнулась.
– Что это за мальчик такой?
– Брат моего… парня, – никогда ещё не говорила, что у меня был парень.
Вновь странное выражение лица, а затем – улыбка.
– У тебя есть парень?!
– Да, а что?
– Ты мне казалась почему-то очень одинокой, словно тебе не хватает любви, – Филис склонила голову на бок, пристально изучая меня, отчего я ещё больше занервничала. – И как его зовут?
– Джозеф.
От его имени, так легко произнесённого вслух, я почувствовала ещё большое тепло, а вместе с ним – нежность и доброту. Это имя наполняло меня всевозможными запахами леса, ночного города и тишины. Это имя – одинокий горящий фонарь, а я – мотылёк, что летел к нему, дабы уничтожить одиночество. Смешать свой мрак со светом.
– А зачем он попросил тебя проводить Хэмфри до дома? – с любопытством вновь задала вопрос Филис, чуть ли не прыгая на месте от возбуждения.
– Я ему всегда во всём помогаю, что бы он ни попросил у меня, – искренне заявила я.
– Даже если это убить человека? – рассмеялась она, а затем резко стала серьёзной. – Прости, это вышло глупо.
– Но и ты не самое умное существо на свете, – ядовито сказала я, оскорблённая её словами.
Девушка вдруг остановилась, её лицо стало умоляющим, как в мультиках со «щенячьими глазами», ноги немного подогнулись в коленях, словно она хотела стать ниже, а взгляд устремился вверх.
– Ну, я не хочу, не хочу!.. Ну, пожалуйста, мам, пожалуйста! Купи мне, купи! Я не заболею, обещаю! Пожалуйста, купи мне! – она выпрямилась, сделала лицо пафосно-недовольным, закатила глаза. – На, подавись, лишь бы ты отстала от меня.
Наблюдая это странное представление, я вздрогнула от последних слов, догадавшись, что Филис копировала сначала маленькую девочку, а потом её мать, которая так грубо и жестоко отнеслась к собственной дочери. Но сказать я ничего не успела, как девушка продолжила копировать бабушку: наклонилась, сгорбившись в спине, и сделала вид, что идёт с тростью:
– Пенсия маленькая… жить совсем не на что, налоги большие… пойти работать некуда, никуда не возьмут… да и старая я, слепая и кривая. В наше время всё было по-другому, лучше… Ты бы пошёл, внучек, работать. На одной моей пенсии и сумме в банке мы долго не проживём… Слышишь, а, внучек? – она вновь выпрямилась, согнула руку так, словно держала телефон, и сделала совершенно равнодушное лицо. – Да слышу я, ба, слышу, не глухой в отличие от тебя. Не пойду я работать, я учусь, – и тут же Филис согнулась, изображая снова бабушку. – Меньше играть надо в свои компьютеры и телефоны! Совсем от них отупеешь и разленишься! И уважать старших тоже надо…
Я восхищённо наблюдала за ней, ожидая продолжения, но ничего не последовало. Она просто вновь выпрямилась, её лицо выражало глубокое сострадание и искреннее желание всем помочь. Я никогда ещё не видела Филис такой – опечаленной и беззащитной, точно старая боль прошлась чувствам, добавляя в каждую чашку немного слёз, немного яда, немного тьмы. Немного – но так существенно для загрязнения холста души.
– Зачем ты…
– Эти люди… люди, люди, люди, – собеседница покачала головой. – Они всё ходят здесь и ходят… А я их порой слушаю. Хочется знать, о чём они говорят, чем живут. А везде всё одинаково: от маленьких детей до старушек. Кто-то кого-то любит сильнее, поэтому не проявляет агрессию или грубость, но чаще всего все живут этой лживой любовью, скрывая своё безразличие ко всему… Когда-нибудь мы состаримся и будем отчаянно ждать своей смерти. Будем мечтать, как наши близкие оплакивают скользкое тяжелое тело. Дрожащей рукой будем писать завещание какому-то очень любимому человеку, которому на нас наплевать, и будем скорбеть по тем, кого однажды безвозвратно потеряли.
Она обвела взглядом зимний парк, где в такт её словам качались деревья и сверкал снег на солнце, и привычно улыбнулась, встретившись со мной взглядом.