«Нужно перенести ее куда-нибудь», - подумал он и также, на ощупь, стал искать диван или кровать.
«Черт!» - он снова выругался, наткнувшись, судя по всему, на журнальный столик.
Удар пришелся на нерв, и Пашка скривился от пронзающей боли.
- Аня, это ты? – услышал он тихий шепот. – Ты все-таки вернулась?
Медленно, почему-то закрыв глаза в кромешной темноте, Пашка повернул голову на шепот. И, боясь ошибиться, дрожащими губами спросил:
- Неужели я тебя нашел, Ксюша?
***
- Почему ты говоришь его голосом? – Ксюша на несколько секунд открыла глаза, но они тут же закрылись. – И почему ты молчишь?
А Пашка не мог сделать и шагу. Он молчаливо выл. Как будто все, что он старательно прятал внутри последние пять лет, сломало железобетонные ограждения и вырвалось наружу 40-метровой беспощадной и неконтролируемой волной.
- Сейчас, - наконец-то, выйдя из ступора, сказал он, - я сейчас.
Он подлетел к ней, взял на руки и почувствовал, как ее губы коснулись его плеча.
- Ты пахнешь, так же, как он. Так же, как он, как тогда… - ее слова с трудом можно было понять, настолько тихим и слабым был ее голос. Но Пашка услышал. И понял.
- Ты плачешь? – она чувствовала слезы на своих щеках. – Не надо. Не плачь.
***
- Свет! - Андрей резко дал по тормозам. – Мы забыли включить свет!
- Может, не надо свет?! – Димкин взгляд выражал сомнение.
- Она же болеет! Ей же помощь нужна! Свет определенно надо вернуть, - уверенно констатировала Аня.
***
Свет включился так неожиданно, что Пашка на несколько секунд закрыл глаза.
Нет. Он не ошибся. Это была она. Женщина, которую он ждал последние пять лет. Женщина, которую он искал. Женщина, которую он не защитил. Женщина, на губах которой был его дом.
- Ксюша, - он обнимал ее так же крепко, как тогда, Ялтинской ночью, когда, боясь, что она исчезнет, хотел поместить ее внутрь себя. – Ксюша…
Она почему-то ничего не отвечала. Ее лоб покрылся испариной. Губы были бледными и потрескавшимися. Пашка положил ее на диван и почувствовал, что она горит.
«Температура! У нее температура!», - с этими мыслями он побежал на кухню и стал искать аптечку.
«Черт! И телефона нет! - он мгновение стоял неподвижно. – Уксус! Ну хоть он-то здесь есть?!», - и с этими мыслями он стал открывать шкаф за шкафом.
Разведя его в воде и прихватив полотенце, Пашка ринулся обратно к дивану.
«Позже. Мы поговорим позже. Сейчас надо от жара избавиться. Сейчас ЭТО главное», - и он стал рвать полотенце на куски.
«Спасибо, мама, - сказал он вслух, убедившись, что положил компрессы правильно – на запястья, лодыжки и лоб. – Спасибо, что научила».
А после он сел на пол рядом с диваном, взял Ксюшу за руку и смотрел, не отрывая взгляда.
Ксюша то-ли спала, то-ли была в полубреду. Она лишь изредка приоткрывала глаза, но тут же их снова закрывала.
Пашка встал, чтобы размять застывшее тело.
- Не уходи, - попросила она, схватив его за руку. – Я слишком долго тебя ждала.
***
Как же Пашка ждал этих слов! Бесконечных пять лет. Затянувшихся и пустых пять лет…
- Я ненадолго. Приглушу свет. А то в глаза бьет, – неловко повернувшись, он снова наткнулся на журнальный столик. И застыл…
Бесчисленное количество его фотографий на открытках, календарях, страницах журналов заполняло всю столешницу. Сотня Пашкиных копий смотрела ему прямо в глаза.
И его затошнило. Настолько сильно и остро, что захотелось все это смахнуть и выбросить, и никогда больше этого не видеть. Почему? Потому что все эти снимки вместе с экземляром «QG», открытом на том дурацком интервью, иллюстрировали Димкины слова. «Она знает лишь то, что доверилась какому-то мудаку, пострадала из-за него настолько, что должна была все бросить и уехать в другой город. А мудак этот, имея все, чтобы ее найти, так этого и не сделал! Продолжал разъезжать по миру, пользоваться звездными благами и рассуждать про домохозяйку – жену в гламурных журналах!», - так говорил его друг, хлыстая каждым словом по Пашкиной щеке.