– Так пойдёт? – уточнил он.
Я только кивнула. Потом села за мольберт, взяла в дрожащие пальцы карандаш и приставила его к бумаге.
– Не волнуйся, это самая простая поза. Как у инструкции по сборке мебели.
Я провела первую линию. Она дрожала сильнее, чем мои руки.
– Блин. Не могу, – честно призналась я.
– Не переживай. Рахман Радонович говорил о твоих... проблемах. Не обижайся, но обычно такое случается со слишком впечатлительными натурами. И особенно похотливыми.
– Я похотливая? – взорвалась я.
– Ну да. Очень впечатлительная. Вот куда ты всё время смотришь?
– Куда? – удивилась я.
– Туда, – уклончиво ответил Артём. – Честно говоря, я и сам с трудом согласился тебе позировать. Я тебя приметил ещё в прошлом году. Но, блин, точно не в качестве модели, а в качестве... объекта симпатии.
– Чего? – я высунулась из-за мольберта.
– Мы будем работать? У вас тут не сауна. Холодно.
Я вновь уткнулась в бумагу. Руки уже не дрожали. Он меня разозлил, назвав впечатлительной. Чёрт! А по сути он был прав. Чего греха таить, мне больше хотелось прикоснуться к нему, почувствовать вкус его губ, чем рисовать.
– Вся магия в том, – продолжил Артём, – чтобы не видеть идеал, а уловить характер позы. А если тревожно – представь, что рисуешь карикатуру, но без обид.
– Хорошо.
– Начни с лёгкой компоновки. Нарисуй контур силуэта, потом добавим тени и настроение. И помни: если руки дрожат, сделай пару вдохов-выдохов – и продолжай.
– Ладно. Спасибо за поддержку, у тебя отличный способ... вдохновить.
– Всегда пожалуйста. И помни: главное – процесс.
Заткнись!
И тут случилось странное. Паника, стыд, смущение – всё это куда-то испарилось, уступив место совершенно иному чувству – жгучему, почти хищному профессиональному интересу. Линия живота, изгиб позвоночника, тень под лопаткой… Всё это нужно было уловить, понять, перенести на плоскость. Мой карандаш, сначала неуверенный, пошёл по бумаге смелее. Я смотрела на Артёма уже не как на обнажённого мужчину, а как на сложнейший набор форм, линий, светотеневых отношений. Это была та же анатомия, но одушевлённая, наполненная жизнью.
Я рисовала. В комнате стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом карандаша и равномерным дыханием натурщика. Никаких «заморочек». Никакого смущения. Только работа. Только линия, пытающаяся поймать ускользающую красоту живого тела.
И я вдруг с поразительной ясностью поняла, что именно имел в виду Рахман Радонович. Это действительно было похоже на вскрытие. Только вскрытие не трупа, а самой жизни. И это было пугающе, сложно и бесконечно прекрасно.
В дверь негромко постучали.
Глава 3. Баш на баш
В дверь негромко постучали.
– Войдите, – отозвался Артём, не меняя позы.
Дверь открылась, и на пороге возник Тимофей. Он кивнул Артёму, его взгляд скользнул по мне, застывшей с карандашом в руке, и по комнате. Ни тени удивления. Казалось, войти в комнату, где его друг позирует обнажённым перед девушкой с мольбертом, было для него самой обыденной вещью на свете.
Боже, как он был красив. Не изысканной, скульптурной стройностью Артёма, а мужественной, почти грубоватой мощью. Высокий, с идеальными линиями скул, тёмными вьющимися волосами, падающими на лоб, и глазами цвета тёплого неба. Простая чёрная водолазка и джинсы сидели на нём как на глянцевой обложке.
– Так яро отказывался, а прибежал быстрее меня, – усмехнулся Тимофей. – А я как дурак в комнате хлеба дожидаюсь.
– Ну, прости. Ты же тоже, выходит, соврал. Чего приперся?
– А я тут подумал, – Тимофей уставился на меня с профессиональным любопытством. – А почему бы и нет?
Я онемела. Мозг, едва справившийся с обработкой одного обнажённого тела, отказывался воспринимать двоих. Это была пытка красотой.
– Но… – растерянно перевела я взгляд с Артёма на нового гостя. – Я не договаривалась на двоих. И суп только на одного сварила.
Тимофей обаятельно улыбнулся.
– Артёха вроде как отказался, а я не мог подвести Рахмана Радоновича. По-моему, один на эскизе – это скучно. Два – уже композиция. К тому же, – он многозначительно посмотрел на кастрюльку, – супа можно и добавить. Может, Артоха от своей порции откажется.
Артём, не меняя позы, коротко хмыкнул. Я смотрела на них, на эти два абсолютно разных, но одинаково совершенных тела, и чувствовала, как паника и стыд странным образом отступают. Их было двое. Ситуация перестала быть интимной и пугающей, она стала сложной рабочей задачей. Вызовом.