– Но если мешаю, я пас, – без тени кокетства заявил Тимофей.
Мой взгляд метнулся от его мощной фигуры в дверном проёме к стройному силуэту Артёма у окна. Два полюса мужской красоты, и оба – в моём распоряжении. Мысль была настолько головокружительной, что на мгновение перехватило дыхание.
– Нет, останьтесь, – вырвалось у меня почти мольбой. Я боялась, что если он уйдёт, этот хрупкий, совершенный миг рассыплется, как сон. – Пожалуйста. Можно я… – я обвела взглядом обоих, – …попробую вас обоих? Эскиз. Быстро.
Артём, не меняя позы, усмехнулся уголком губ.
– А почему бы и нет? – сказал Тимофей, и в его глазах мелькнула тёплая, одобрительная искра. – Свет кончается, – кивнул он в сторону окна.
– Успеем, – так же просто ответил Артём.
И тогда Тимофей, ни слова не говоря, стал раздеваться. Те же спокойные, лишённые всякого стеснения движения. Он скинул кроссовки, затем водолазку, обнажив торс, который был иным, чем у Артёма, – более широким в плечах, с мощной грудной клеткой. Затем потянулся к пряжке ремня.
Моё сердце, только-только успокоившееся, снова забилось как сумасшедшее. Я замерла, заворожённая этим двойным явлением. Два идеальных тела, два воплощения мужской красоты, такие разные и такие гармоничные. Артём – стремительная, точная линия, гончая. Тимофей – мощь, монументальность, медведь.
Господи, какая вселенская красота! – пронеслось в голове, и это было не мыслью, а чистым, физическим ощущением восторга.
И во мне вновь проснулся азарт творца.
– Хорошо, – выдохнула я и потянулась к запасному листу. – Но… встаньте так, чтобы свет падал на вас обоих. Артём, повернись чуть больше к окну. Тимофей, встань впереди, но не загораживай его полностью. Да, вот так. Руку на пояс. Голову чуть ниже.
Я расставляла их, как режиссёр расставляет актёров на сцене.
Я рисовала как одержимая. Карандаш летал по бумаге, ломался, я хватала следующий. Вставала, подходила ближе, чтобы поймать изгиб ключицы Тимофея, отходила назад, чтобы увидеть общую композицию. Я не замечала, как время летит, не замечала, что они тихо переговариваются – о какой-то выставке, о дешёвой краске. Не замечала, как они, не прерывая позы, по очереди наливают себе суп, едят мою жареную картошку, запивая чаем из моего чайника. Они были частью натюрморта, и их бытовые действия не разрушали магию процесса, а делали её полнокровной и настоящей.
Поздно вечером, когда свет окончательно ушёл, я опустила карандаш. Рука затекла, спина ныла, но на душе было чувство опустошённого восторга. На полу вокруг мольберта валялась добрая дюжина исписанных листов. Эскизы, наброски, прорисовки деталей. Это был прорыв.
Артём, потягиваясь, подошёл ко мне и заглянул через плечо.
– Ничего себе, – свистнул он. – Серьёзно. Чувствуется школа. Тимоха, глянь.
Тимофей, уже натянувший футболку, молча подошёл и стал листать стопку. Смотрел долго, внимательно, потом кивнул.
– Сильно.
От этой скупой похвалы у меня внутри всё ёкнуло от гордости.
Артём, выворачивая носки, обрушил на меня шквал:
– Ну что, Регуша, мы свою часть сделки выполнили. Теперь твой черёд.
– В каком смысле? – остолбенела я.
– Долг платежом красен, – он потянулся к джинсам.
– Какой долг? Денег у меня нет!
Оба парня от души расхохотались.
– Чего ржёте? – взбесилась я.
– Ох-хо-хо, – не унимался Артём. – Тимоха, помогай.
– Честно говоря, мы с Артохой давно на тебя глаз положили, – Тимофей приобнял меня за плечи. Я дёрнулась. – Даже спорили. И оба проспорили. Ты самая яркая на курсе. С идеальными пропорциями. Нам для дипломных эскизов как раз такая нужна.
«Положили глаз». «Идеальные пропорции». Эти слова, которые в другой ситуации могли бы польстить, сейчас прозвучали как приговор. Вся уверенность, что наполняла меня во время работы, мгновенно вытекла. Я снова стала маленькой, закомплексованной Региной из общаги.
– Не поняла. Чего вы хотите?
– Пару сеансов позирования, – сказал Артём.
– Я вам? – выдавила я, чувствуя, как горит лицо. – Сбрендили?