– Я же говорил – откажется, – усмехнулся Артём. – Ты проспорил. С тебя пивасик.
– Такого уговора не было! – фыркнула я.
– Чего тебе, жалко пару часиков?
Тимофей, стоявший поодаль, хмуро посмотрел на Артёма.
– Артёха, не дави.
– Да я не давлю! Я предлагаю! Коллегиальное сотрудничество! – он снова повернулся ко мне, и его тон стал убеждающим, как если бы он доказывал необходимость определённого цвета в картине. – Регина, это же просто форма. Та же анатомия. Ты же сама нас только что рисовала. Ты понимаешь, что в процессе нет ничего пошлого. Только форма, свет, линия.
Я молчала, сжимая в потных ладонях карандаш. Они смотрели на меня – Артём с горящим взглядом охотника за редким экземпляром, Тимофей – сдержанно, но с ожиданием. Они не видели во мне девушку. Они видели «тип». «Пропорции». Объект.
И в этом был одновременно ужас и странное освобождение. Быть объектом – значит, быть лишённым ответственности. Можно просто быть формой. Но старые страхи были сильнее.
– Нет, – твёрдо сказала я, глядя в пол. – Я не могу.
Артём тяжело вздохнул, но не стал настаивать.
– Жаль. Очень жаль. Ну, ладно. Спасибо за суп. И за рисунки. – Он подмигнул мне. – Если передумаешь – мы в главном корпусе, пятый этаж, мастерская десять. Всегда рады.
– А вы… больше не придёте? – опешила я.
– Так вроде всё, – ухмыльнулся Артём. – Вон сколько эскизов настрогала. На весь курс хватит.
– Мне надо тысячу.
– Сколько? – ахнули они хором.
– Это задание Рахмана Радоновича, – чуть не разревелась я.
– Узнаю Рахмошу, – усмехнулся Тимофей. – В своём репертуаре. Надеюсь, к концу пятого курса?
– Не-е-е, – отмахнулась я.
– Неужели до конца года?
– К концу недели, – прошептала я. – Иначе зачёт не поставит.
– Тогда беги из Академии, – покачал головой Тимофей.
– Или… – Артём щёлкнул пальцами, – соглашайся на наши условия.
– Какие условия? – вытаращила я глаза. – Всё что угодно! Десять кастрюль супа, двадцать сковородок картошки!
– Это само собой, – выдохнул Тимофей. – И ещё три сеанса позирования.
– Я подумаю, – соврала я, отводя взгляд.
– И еще мы поможем тебе с эскизами, – улыбнулся Артем.
– С ума сошел? – встрепенулся Тимофей. – Даже если мы всем курсом будем рисовать круглосуточно, то все равно не успеем.
– Ну пара сотен эскизов у меня валяется под кроватью. У тебя примерно столько же. Потрясем наших.
– Ну, в принципе, попробовать можно. Но Рахмошу не обмануть. Он знает почерк каждого, – парировал Тимофей Артему.
– Вы это серьезно? – удивилась я. – Зачем вам меня спасать?
– За тем самым, – щелкнул Тимофей меня по носу. – Мы надеемся на взаимность. – Обернулся к Артему. – Я прав?
– Ну дак! – кивнул Артем.
Они ушли. Артём молча собрал вещи и на прощание кивнул. Тимофей ещё раз обернулся в дверях, и его ослепительная улыбка на мгновение озарила темнеющий коридор.
Дверь закрылась. Я осталась одна в комнате, заваленной рисунками и пропахшей супом, краской и чужим, уже улетучивающимся присутствием. На стуле лежал забытый Артёмом пакет с хлебом. Я подошла к мольберту и стала перебирать листы. Они были живыми. В них была та самая магия, ради которой всё затевалось.
И я вдруг с абсолютной ясностью поняла, что они были правы. В процессе не было ничего пошлого. Страх и стыд жили только во мне. А там, за границей страха, открывалась реальность чистого творчества, где тело было не объектом вожделения, а совершенным инструментом познания гармонии.
Я не знала, соглашусь ли когда-нибудь на их предложение. Но впервые мысль об этом не вызвала у меня приступа паники.
Глава 4. Мистика
В большой гостиной нас встретил Костя. Меня он обнял тепло, но как-то быстро, а вот с Ларисой обменялся тем особым, непринужденным ритуалом: легкое прикосновение к плечу, дружеский поцелуй в щеку. Иногда мне казалось, что между ними больше легкости, чем между нами, хотя именно мы были парой.
Мы познакомились с Костей пару месяцев назад на автобусной остановке – два замёрзших, уставших человека, нашедших спасение в чашке горячего кофе в ближайшем кафе. С тех пор он, начальник отдела в банке, человек из мира цифр и строгих костюмов, стал частью моей жизни. Серьезный, почти зануда, он редко улыбался, а в его серых глазах порой проскальзывала такая холодная, бездонная глубина, что становилось не по себе. С ним всегда было сложно, и это меня тревожило.