Сегодня Костя праздновал новоселье в своей новенькой «однушке», взятой в ипотеку. Мы с Ларисой прошли в комнату. Пахло свежим ремонтом и азиатской едой, расставленной на низком столе, вокруг которого были разбросаны подушки. Единственное, чего не хватало для полного счастья, – это винных бокалов.
– Вау! – воскликнула Лариса, с театральным восторгом осматривая узкую комнату. – Классно! Мне нравится эта планировка, арочные окна… и вид чудесный. – Она повернулась ко мне, глаза сияли авантюризмом. – Регина, а давай здесь встретим Новый год? Мне всё здесь по душе.
Костя коротко обрубил её энтузиазм:
– До Нового года еще пилить и пилить. Не будем торопить события.
Лариса лишь выразительно закатила глаза, а я, сдержав улыбку, встретила взгляд Кости. Мы понимали друг друга без слов. Лариса – это вечный праздник, спонтанность и поток энергии со школьных лет. Костя – противоположность: структура, порядок и тишина.
Чтобы прогнать нарастающее волнение, я взяла тарелки и стала расставлять их по столу.
– Всё сама, да, Риг? – рассмеялась Лариса и ловко орудую палочками принялась выуживать креветки из салата. – И где же мои мужчины? Такие щедрые, сексуальные и богатые?
Я улыбнулась в ответ, но сердце неприятно ёкнуло, когда я поймала взгляд Кости. Между нами снова повисло это необъяснимое напряжение. Мы были вежливы, но мне постоянно казалось, что я перед ним в долгу, будто забыла сделать что-то очень важное.
Я доела свои роллы и придвинулась к Косте, прильнув к его плечу. От него пахло дорогим одеколоном и чем-то неуловимо своим, родным. Несмотря на все сложности последнего времени, он оставался одним из самых близких людей, даже если порой казался самым недоступным.
Костя, не прерывая беседы с Ларисой, поцеловал меня в висок, потом громко рассмеялся её шутке, меня обнял за талию, притянул к себе и на мгновение прикоснулся губами к моим, шепнув так, чтобы слышала только я:
– Расслабься, всё наладится. Я тебя не тороплю… Но на людях я тебя ещё не делал, Риг. И я ужасно хочу быть с тобой, любимая…
По телу пробежала горячая волна. Вечер будто замедлил ход. Мягкий свет от торшера разливался по комнате, оттеняя лица глубокими тенями, и каждый звук – смех, звон палочек – отзывался внутри меня гулким эхом. Я чувствовала, как учащенно бьется сердце, а в груди поселилось томное, теплое ожидание. Костя слегка дотронулся до моей руки – едва, почти с подобострастием, – но в этом прикосновении было столько скрытой страсти и обещаний, что мир сузился до мерцающего круга вокруг нас.
Смех Ларисы постепенно превратился в приглушённый фон; её слова текли где-то рядом, но я уже не слышала смысла. Взгляд Кости задержался на мне на секунду дольше обычного.
И вдруг меня переклинило.
На его лице на мгновение проступили знакомые черты – то резкие линии Артема, то задумчивое выражение Тимофея. Они были здесь, в нем, в этом взгляде. И от этой безумной мысли мне стало вдвойне тепло и тревожно.
Черт! Что происходит? – вздрогнула я внутренне, пытаясь отогнать наваждение.
Лариса, утонув в беседе, казалось, ничего не заметила.
Я снова улыбнулась Косте, немного наклонилась вперед. Его губы коснулись моего уха, прошептали что-то простое и теплое – обычная фраза стала якорем, который удерживал меня в реальности. Волна спокойствия прошла по позвоночнику, и я почувствовала, как вдох наполняет меня уверенностью.
Мы медленно поднялись и вышли на небольшой балкон. Ночной воздух был прохладен. Луна выглянула из-за облаков, отбрасывая на стекло серебристую дорожку. Костя взял мою ладонь в свои, и в этом жесте было больше, чем слово: понимание, желание и бережность.
И снова это случилось. В мерцающем лунном свете его пальцы, переплетенные с моими, на мгновение показались другими – тонкими, испачканными красками, углем, пальцами Артема и Тимофея одновременно.
Я невольно задрожала.
– Тебе холодно? – спросил Костя.
– Нет… чудится всякая чертовщина. Видимо, от переутомления.