Свидетелей вокруг не было. Я крикнул:
– Bella!
Юлия откинула занавеску паланкина и сделала носильщикам знак остановиться.
Я упал на одно колено, изобразив на лице все надлежащие чувства, и она уставилась на меня, настороженно щуря глаза. Я в этот день не брился, да и волосы мои были сальными и спутанными – их уже дней семь как следовало помыть. Но я выдержал её взгляд без всякого смущения.
– Чего ты хочешь, красавчик? – спросила она наконец.
– Я не успею изложить своё дело здесь, прекрасная Юлия, – сказал я, – ибо ты в пути. Но дай мне возможность высказаться! Уверяю тебя, мне есть что поведать!
Мы условились о вечерней встрече – она сообщила, что останется в родительском доме и велит садовнику прислонить к балкону лестницу. Говорить мне следовало исключительно с лестницы, не перелезая на сам балкон. Если что-то оскорбит её стыдливость, она прикажет мне уйти.
Это годилось.
Ее спальня выходила в сад, куда легко было попасть, перебравшись через низкую стену. Вечером у балкона действительно появилась лестница. Луна в просвете облаков обещала чудо, и я полез вверх.
Думал я, однако, не о Юлии – а о Луне. До полнолуния было не слишком далеко. Значит, скоро наступит ночь, когда ко мне придет ученик Григорио и мы совершим ритуал с тинктурой… Эта мысль и радовала, и пугала.
Юлия была уже на балконе, и я едва успел придать себе вид Ромуальдо.
– Чего ты хочешь? – спросила она.
Я открыл шлюзы своего красноречия. Уж тут-то я мог справиться и без помощи злых духов.
Конечно, красавицам во все времена скармливают одни и те же банальности – мол, убей Луну соседством (в пожелании этом, которое повторил и я в начале своей серенады, скрыта злобная насмешка; со времен Евы ещё никто из прекрасных дев не убил таким методом Луну, а вот Луна убила их всех).
Но девы не слишком вдумываются в источаемые перед ними трели – достаточно простой уверенности, что вода льется на мельницу должное время. Природа велит им тщательно отслеживать другие детали: мерно ли течет речь, заикается ли кавалер, долго ли подыскивает сравнения, не дрожат ли у него руки, не выступает ли пот на лбу, не подбит ли паклей гульфик, не видна ли в волосах перхоть и так далее.
Словеса дева слушает вполуха – лишь с целью понять, нет ли в них чего-то нездорового, указывающего на извращенную чувственность или душевную болезнь.
Должен признаться, что здесь я и поскользнулся. Причем сразу несколько раз – и подвело меня собственное красноречие.
Первый раз Юлия чуть подняла левую бровь, когда я сказал, что мечтаю быть перчаткой на её руке.
Я, конечно, тут же понял в чём ошибка: в почтенные восемнадцать лет любая веронская дева уже достаточно насмотрелась на собачек, лошадок и свинок, и в деталях понимает, что следует за серенадой. Отношения полов для них прозрачны, и кто кого использует в качестве перчатки, они отлично знают.
Если кавалер в самом начале знакомства намекает, что хотел бы побыть перчаткой сам, дева начинает думать, как это осуществится на практике – придется ли ей засовывать туда руку или лакированную деревянную игрушку вроде тех, что находят в могилах римских волчиц.
Упоминая о римских волчицах, я имею в виду не античную мифологию, а римский публичный дом: лупанар, то есть «волчатник». Проституток в Риме действительно называли волчицами – вероятно, из-за воя, которым они призывали клиентов из окон. Но история Ромула и Рема в свете этого сближения начинает, конечно, играть новыми красками – понимаешь родную Италию немного лучше.
Моя неискренняя речь понеслась вперед как закусившая удила лошадь. Будто перчатки было мало, я тут же отвесил другой убойный комплимент. Не помню его дословно, но смысл был таким – твои глаза настолько прекрасны, что их можно вынуть из орбит и поместить на небо, заменив две звезды.
Увы, только увидев её испуганную гримасу, я сообразил, что нормальной деве совершенно не важно, куда засунут её глаза, вытащив их из глазниц, поскольку сама эта процедура сильно обесценит все последующие утехи тщеславия. С таким кавалером жутко оставаться наедине – кто знает, что он выкинет.
Были в моих словах и другие нелепости, которых я сейчас не помню. Но при соблазнении важнее всего не останавливаться.
Сказав глупость, не следует её исправлять, ибо этим вы лишь привлечете внимание к тому, чего дева могла и не заметить, а через минуту по-любому забудет. Надо нестись вперед галопом, давая девичьему уму как можно больше пищи. В какой-то момент дева пресытится, замрет и впадет в подобие каталепсии. Тогда можно подхватить её на руки (если позволяет вес) и перенести с балкона в альков.