– Я старалась, – шепчу я.
– Врёшь! – Скотт орёт так громко, что хрустальные подвески на люстре начинают дребезжать. Я морщусь и отступаю назад. – Ты приложила все усилия, чтобы сделать нас с Эллисон несчастными!
Я судорожно сглатываю. Трент, мамин ухажёр, тоже с этого начинал. Он входил в квартиру весь такой спокойный и терпеливый, сдерживая ярость, клокотавшую внутри. Дальше он начинал орать, а потом бить.
Папа срывался так же. И дедушка. Моё сердце пускается галопом, когда Скотт сминает сигарету в кулаке. И тут он впервые поднимает глаза на меня.
– Боже, да ты дрожишь!
Он шагает ко мне, я пячусь назад. Врезаюсь спиной в окно, инстинктивно взмахиваю руками, ища что-нибудь, что угодно, чтобы защититься.
– Пошёл вон!
«Он больше не сердится», – кричит мне маленькая девочка, но я её не слышу. Она умерла вместе с моей любовью к платьям, ленточкам и жизни. От неё остался только призрак.
– Прости, – медленно произносит Скотт и отходит от меня. – Я не понял, что напугал тебя. Я разозлился. Эллисон очень расстроилась, я не могу видеть, как она плачет, а тут ещё твоя учительница позвонила… Но я спокоен. Честное слово.
Я старалась. Нет, правда. Я старалась – и полюбуйтесь, чем это закончилось. Заперта в комнате со сплошными окнами, с человеком, похожим на моего отца. Тот тоже говорил, что он спокоен, но чёрта с два.
– Пошёл вон!
– Элизабет…
– Во-он! – я выставляю руки перед собой, гоню его прочь. – Убирайся!
Глаза Скотта делаются неестественно огромными.
– Ты что? Я тебя не трону.
– Это всё из-за тебя! – ору я.
Мне хочется остановиться, но если я остановлюсь, то расплачусь. Непривычная влага жжёт глаза. Губы сделались такими тяжёлыми, что сами собой трясутся. Я не могу расплакаться. Я не заплачу. Вне себя от бешенства, я снова открываю рот. Будь он проклят, если заставит меня плакать!
– Это ты притащил меня сюда! Мало тебе было забрать меня из дома? Тебе надо ещё унижать меня в школе?
– Унижать? Элизабет, что ты такое говоришь?
– Я тебе не Элизабет! Посмотри на меня!
Одной рукой я комкаю на себе одежду, второй хватаю с тумбочки учебник алгебры и запускаю прямо ему в голову. Скотт пригибается, и тяжёлая книга с громким стуком врезается в стену.
– Ты хочешь сделать из меня кого-то другого! Ты не хочешь, чтобы я была собой! Ты такой же, как отец! Ты хочешь, чтобы меня не было!
Моя грудь судорожно вздымается, я хватаю ртом воздух. Тишина, повисшая между нами, так тяжела, что грозит раздавить меня.
– Это не так, – Скотт делает паузу, как будто ждёт, что я отвечу.
Он поднимает учебник, кладёт его на тумбочку рядом с визитной карточкой маминого инспектора.
– Ложись спать. Утром поговорим.
Нет, не поговорим. Скотт уезжает на работу раньше, чем я просыпаюсь. Скотт осторожно закрывает за собой дверь. Я бросаюсь через всю комнату, запираюсь, выключаю свет, потом срываю с кровати покрывало и хватаю телефон. Дрожащими пальцами набираю номер. Сердце колотится в ушах в такт с именем человека, который мне необходим. Исайя. Удар сердца. Исайя. Гудок. Исайя.
– Привет.
При звуке его спокойного голоса я приваливаюсь спиной к запертой двери.
– Я уже стал волноваться. Время – пять минут одиннадцатого. Ты опаздываешь.
Чтобы губы перестали трястись, я закрываю глаза и приказываю слезам убраться обратно. Но всё напрасно. Если я заговорю, то расплачусь, а я никогда не плачу.
– Бет? – в голосе Исайи слышна тревога.
– Я тут, – шёпотом отвечаю я.
И эти два слова совсем опустошают меня. Мы с Исайей не разговариваем по телефону. И никогда не разговаривали. Мы смотрели телик. Тусили. Сидели рядом. Просто существовали. Как всё это можно сделать по телефону? Но сейчас мне необходимо именно это. Мне нужно, чтобы Исайя просто был.
– Бет… – он запинается. – Этот тип… Райан… он опять тебя доводил?
Я проглатываю рвущийся всхлип. Я не заплачу. Не заплачу.
– Типа того.
И ещё Эллисон, и дядя, и школа, и вообще всё, а ещё мне кажется, будто стены смыкаются вокруг меня и лавина вот-вот обрушится мне на голову.
Исайя молчит.
Я закусываю губу, слеза медленно сползает по моему лицу.
– Не трогать тебя? – Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт – я не заплачу. – Я ведь знаю, ты всё равно ничего не скажешь. То есть мы. Мы с тобой. Мы же вообще не разговариваем.
Я еле слышно матерюсь. Голос дрожит. Теперь Исайя поймёт, что я на грани. Он всё узнает.
Молчание. В трубке потрескивает. Как только Исайя оставит меня, я мгновенно рассыплюсь на части. Мне будет не за что ухватиться. Никто и ничто меня не удержит. Я стану тем, чем все хотят меня сделать, – ничем.