Мне показалось, что она хотела подойти ближе, лучше рассмотреть Соню, увидеть черты нашей семьи в ее маленьком личике. Но, видимо, посчитала это недостойным для себя. Эмоции — не в духе Романовых.
— Хотела пригласить вас на семейный ужин в этот Новый год, — как ни в чем ни бывало заявила она.
Я брезгливо фыркнул.
— У нас будет семейный ужин, но без тебя.
— Новый год — это семейный праздник. Разве вы не хотите, чтобы у дочери была бабушка и дедушка?
— Прости, но нет. Лучше без них совсем, чем с такими, как вы.
Я видел, как Рита, держа на руках Соню, осторожно наблюдает за нами. Ее лицо выражало беспокойство. Она понимала, что этот разговор может вылиться во что угодно, и волновалась за меня.
— Ром… не рычи? — тихо проговорила она только мне одному. Я взял ее за руку, успокаивая. Это я еще даже не начинал рычать. Она это знала.
Мать, не обращая внимания на Риту, предприняла последнюю попытку:
— Твой отец болен.
— Он мне не отец, скорее донор спермы.
Лицо матери исказилось, как будто от удара, но мне было все равно. Я хотел, чтобы она поняла, как сильно она нас ранила. Когда выбрала сторону мужа, а не детей. Своих собственных сыновей.
— Да, так, пожалуй, тоже оскорбительно, — продолжал я, контролируя себя, чтобы не напугать дочь. — Донор дает свою ДНК, но дальше не появляется в жизни ребенка и не отравляет его жизнь. Он даже хуже донора. Хуже, потому что ты позволяла ему делать все, что он хотел. И теперь взывать к моей совести, к чувству долга, «немного не честно», мягко говоря…
Рита взяла мою руку в свою. Ее прикосновение было теплым, успокаивающим.
— Ром, пожалуйста, не надо, — прошептала она, глядя мне в глаза. — Не стоит тратить на это свои нервы.
Но я не мог остановиться.
— Я просто хочу, чтобы она поняла, — сказал я, глядя в лицо матери, — что лучше бы их не было в моей жизни. Просто… не было. И не надо мне тут рассказывать про семейные ценности. Вы понятия не имеете, что это такое.
Мать молчала. Казалось, ее не трогали мои слова. Она смотрела на меня свысока, словно я был ничтожным насекомым, не достойным ее внимания.
— Я так и знала, что ты злопамятный, неблагодарный сын, — наконец произнесла она. — Дима нас простил и позволил общаться с внуками.
— Я не Дима, — предупредил я.
Брат всегда был мягче и лояльней к ним. Я — нет. И никогда не буду. Где они были, когда меня арестовали? Когда грозил срок?
Отец с его связями мог легко подключиться и помочь. Но он предпочел как можно скорее замять новости в прессе и сетях, чтобы, не дай бог, не всплыло его имя. Вот что его на самом деле заботило.
Уверен, лучшим подарком для него было бы не воссоединение с семьей и не знакомство с внучкой, а мой отказ от фамилии.
Мать поднялась с кресла.
— Жаль, что мне не удалось до тебя достучаться.
— И впредь больше не пытайся сделать это через мою жену. Она на моей стороне.
— Прощайте, Маргарита. Роман.
И, не прощаясь с Соней, вышла из кабинета.
Я тяжело дышал.
Злость все еще клокотала во мне, но постепенно отступала, уступая место опустошенности.
Рита крепко обняла меня.
— Все хорошо, — прошептала она, прижимаясь ко мне, — все хорошо. Она ушла. И больше не вернется.
— Спасибо, изумрудик, — сказал я, прижимаясь к ней и Соне. — И мини-изумрудик.
Я поцеловал дочку в макушку, прикрыл глаза.
— Тебе нужно как-то попытатся его простить… Их обоих, — прошептала Рита.
Я помотал головой.
— Они — твои родители.
— Твой отец был для меня бо́льшим родителем, что они. Даже тесть и теща Димона — бо́льшие родители для меня, чем они…
— И все же, это тяжело жить с грузом обиды всю оставшуюся жизнь.
— Изумрудик, — я погладил ее по щеке и чмокнул в нос. — Вы — моя семья. Мне больше никто не нужен. Никто.
Она обняла меня и долго держала в объятиях. А Соня сладко уснула, зажатая между нами. Мы оба тихо усмехнулись, когда она засопела. Удивительный ребенок!
— Я тебя люблю, моя зверюга, — прошептала Рита, а потом задержала взгляд на экране телевизора. — Погоди-ка…
Она часто держала его включенным на новостном канале, чтобы быть в курсе всего, что происходит в мире.
И… поспешила включить звук, сделала чуть громче. Там была выставка в США. Показывали самый большой красный берилл в мире.
Под стеклом, ярко освещенный софитами, он сиял, словно застывший сгусток крови.
Грани идеально отшлифованы, цвет — насыщенный, глубокий, словно рубин, но с отблесками огня, присущими только бериллу.