Его мать, Лидия Петровна, неторопливо разложив салфетки, начала с дегустации супа, после чего холодно заметила, что у меня хороший аппетит, но мне не стоило так налегать на углеводы, если я хочу сохранить фигуру.
Дима, не моргнув глазом, протянул мне еще одну брускетту с ветчиной.
— Из нас двоих первым наберу вес я, — сказал он легко, будто это была игра. — Эля готовит просто идеально. Может, научишься?
Его взгляд, брошенный в мою сторону, был коротким, но в нем горел сигнал: «Держись. Я с тобой».
Он подкладывал мне еду, прежде чем я успевала потянуться, поправлял стакан, словно предвосхищая, что он может упасть, и без устали переводил любой вопрос, адресованный мне, на себя.
Когда его отец, не отрывая глаз от экрана телефона, наконец пробурчал что-то вроде:
— На этот раз твой брак не обернется таким же позором? — воздух в столовой сгустился до состояния желе.
Дима медленно положил свою вилку. Звон фарфора прозвучал невероятно громко.
— На этот раз он навсегда, папа. Спасибо, что рад за меня, — его голос был ровным, но сарказм в нем висел тяжелым грузом.
Отца это не задело. Он лишь фыркнул, продолжая скроллить ленту.
А мать промолчала, но ее взгляд, скользнувший по моим рукам, будто оценивающий дефектный товар, говорил больше слов.
Дима под столом нашел мою коленку, сжал ее крепко и не отпускал.
Атмосфера была отравлена тихими уколами то в Диму, то в меня, вечными напоминаниями о его прошлых провалах.
Речь шла о его неудачных вложениях и о том, что он объединился с издательством, но в этом контексте подразумевалось, что ему следовало не бизнес-партнёрство наладить с подругой Лизой, а, скажем так, интимную связь.
Обсуждали соседку, которая третью кошку пристроила, и тут же перекидывались на тему безответственности.
И я видела, как с каждым таким шипом Дима съеживается внутренне, но внешне становится только жестче, только напряженнее. Он был щитом, но щит этот трещал по швам.
И тогда, в тишине после очередной колкости о «неумении доводить дело до конца», я, сама не зная зачем, выпалила.
Может, от отчаяния. Может, чтобы переломить этот ледяной, ядовитый поток. Сказала просто, без предисловий, глядя в свою тарелку:
— Думаю, хватит уже держать это в себе. Причина, по которой мы пришли не простой визит вежливости. Мы с Димой хотели вам сообщить радостную новость. Вы скоро станете бабушкой и дедушкой.
Тишина стала абсолютной.
Даже отец оторвал взгляд от экрана.
Он уставился на Диму, потом на меня, и в его глазах не было ничего, кроме холодного любопытства.
Лидия Петровна замерла с поднесенным к губам бокалом. Ни радостного возгласа, ни улыбки, ни поздравлений. Только тяжелое, давящее молчание.
Первым заговорил отец.
Он отложил телефон, сложил руки на столе и произнес медленно, с нажимом, словно оглашая приговор:
— Интересно. Твой брат, как ты знаешь, теперь имеет официальный статус социально опасного элемента. Скоро сядет за решетку. Позор на всю фамилию. — Он сделал паузу, давая словам впитаться. — А ты, Дмитрий, прославился другим. Самый короткий брак за всю историю нашей семьи. Сутки — это даже не смешно. Это диагноз.
Лидия Петровна вздохнула, поставила бокал. Ее взгляд, лишенный всякой теплоты, упал на меня.
— Надеюсь, девочка, ты хотя бы понимаешь, — сказала она ледяным тоном, — какие гены может унаследовать твой ребенок. Безответственность, слабость характера, склонность к позорным поступкам. Это фамильное.
Дима вскочил так резко, что его стул с грохотом упал на паркет. Он был белым, как полотно. Но голос, когда он заговорил, был низким и опасным, таким, каким я его никогда не слышала.
— Хватит, — прошипел он. — Вы оба. Ни слова больше.
Он посмотрел на меня, и в его глазах была буря из ярости, боли и стыда. Но не за нас. За них. За этот дом. За все, что они сказали.
— Мы уходим. Эля, одевайся.
Дима взять меня за руку, его пальцы сжимали мои с такой силой, будто пытались вытащить меня из пропасти.
Он был готов бежать. Бежать от этого дома, от этих взглядов, от яда, который сочился из каждого угла и отравлял даже воздух, которым мы дышали.
Но что-то во мне надломилось. Я выдернула руку из его ладони.
— Нет.
Его мать замерла. Дима смотрел на меня с неподдельным ужасом.
— Эля, не надо, прошу тебя…
Но я больше не чувствовала страха.
— Вы знаете, — начала я, и мой голос не дрогнул. Он прозвучал странно громко в этой гулкой, мертвой гостиной. — Я так надеялась. Глупая, наивная. Я надеялась, что новость о ребенке… о детях… что-то изменит. Сломает этот лед. Я думала, это может быть началом. Даже для вас.