Сорокин нахмурился ещё сильнее. Но и взгляда от Коляна не отвёл.
— Но оно понятно, – пожал плечами тот, — в этом тотальном молчании, в том, что наши спецы по связям с общественностью делали… впрочем – Новый год встречали, как и все.
— Прости меня, Коль.
— За что?
— Я тоже кинул тебя.
— Ты-то чего? Надо было бросить НХЛ и вернуться? – прищурился Козырь. — Простите, чуваки, какой хоккей? У меня там друга следаки крутят!
Денис промолчал.
— Забей. Это не имеет никакого значения. Теперь уж точно. Я тут прикинь одноклассника своего встретил, мы с ним за одной партой сидели, и он мне такой “о, Колян, а тебя выпустили что ли уже?”, я у него спрашиваю “откуда?”, а он мне “так ты же сидел, потому что девку пожахал”.
Козырев рассмеялся.
— Заебись… – шепнул со злость и обидой Сорока.
— Как-то так… – вздохнул в подтверждение этого Козырь.
— Они ко мне не приходили… журналисты. И потом, я всё думал, что спросят, потому что мы же с тобой… но… тишина.
— Да, – отмахнулся тот, — они приходили к папе, приходили к тренеру… кому-то из команды. К Ромычу вот, – Сорокин кивнул, давая понять, что был в курсе. Потому что поднял кружку и буркнул “за Ромыча”, — и к Виталине приходили. Осаждали я бы сказал.
Денис не стал ничего говорить. Он знал, что Агаева молчала, она не дала ни одного интервью, где ответила бы хоть как-то на вопросы относительно её отношений с Козыревым. Вообще. По крайней мере Сорокин не натыкался, но и признаться – не следил. У него в жизни тот ещё цирк на выезде происходил.
— Слушай, Колян… ты же знаешь, что я… долбоёб, но я тебя… – начал Сорокин уходя.
— Ден, твою налево, уймись, а? – перебил Козырев и ткнул приятеля в плечо. — Три литра пива и ты мне в любви решил объясниться?
— Просто… – потом Сорока ухмыльнулся, пожал плечами.
— Норм, свали уже, а?
Глава 7
Конечно Николай отказался помогать Денису с ещё несколькими группами детей, запланированными до наступления Нового года, при том, что Вита никуда из ледового комплекса не делась.
Выяснять расписание, чтобы не пересекаться с ней, Козырев так же не собирался. Хотя Денис пообещал узнать об этом сам – не ради того, чтобы помощь в тренировках получить, как показалось Николаю, а потому что Сорока и правда был честным и прямым. И это всего лишь своего рода попытка исправить свою ошибку.
Козырев согласился, хотя внутри решил, что тем не менее поищет другую площадку. Пусть и придётся ездить… а ещё конечно потерять приоритет “своего”.
Денис инфу узнал, но и позвонить, как все нормальные люди – не, Сорокин так не умел. Точнее он набрал, когда под дверью уже стоял – наведался как раз на ужин. Козырев не был удивлён, выпроваживать приятеля не стал – это бестолковое занятие, да и, Николай остро почувствовал, как скучал всё же без общения. Не с кем-то, а со своим, хорошо знавшим его человеком, родным… что ли. Так?
— Слушай, я конечно выяснил расписание, но оно тебе сейчас не поможет, – не очень весело начал приятель.
Козырев повёл головой, нахмурил лоб и глянул на Сороку с вопросом.
— Вита живёт на арене, – ответил тот, прищурившись недовольно.
— В смысле?
— Ну, – Денис всё думал говорить или нет, но с одной стороны пришлось из-за расписания, а с другой ему казалось, что наверное, быть может, а вдруг, но неприятности Виталины (ведь не от счастья и благополучия она шарилась по комплексу) как-то приятно сделают Козырю.
И конечно, сказав это Сорока понял, что – это же Колян, он честный и благородный… и нет… чёрт! Нет, ему неприятности Виты, да и чьи-либо ещё, не принесут никакой радости.
— Короче, я вот вчера забыл телефон, приехал уже после закрытия, – пояснять всё же пришлось – сказал “а”, говори и “б”, — а она там на диване в подсобке спала.
Сорокин всмотрелся в друга. Внимательно. Хотел бы понять, что там в голове у Коляна происходит. Но тот кивнул только, подразумевая, что сказанное услышал и принял к сведению.
Больше во время общения к этому не возвращались.
И Козырев бы сказал, что ему плевать на сказанное Сорокиным.
Сказал?
Но не плевать.
Ничего себе – в комплексе спортивном, на диване в подсобке спит.
Охренеть.
Нет, Николай был не герой, по крайней мере таковым себя точно не считал. Любой другой на его месте, проварившийся в случившемся с ним, должен был бы просто порадоваться и дело с концом.