Глава третья. Первый удар.
Не сложно догадаться, что тринадцать лет в данном повествовании - цифра не случайная. Я был в гостях и до, приезжал и после, но этой осенью в моей жизни случился первый удар, то, что пошатнуло меня, то, что сделало меня чуточку крепче.Дед ещё был на улице, а бабуля, зайдя в дом, разделась, умылась и позвала меня на кухню. - Ну что, внучек, давай лепить пельмени. Хочешь?
Я согласился, мне нравилось понимать, что я могу быть полезным, не всё же бегать и веселиться. Мы сели за стол, бабушка села напротив, взяла себе скалку, мне досталась стеклянная бутылка, достала тесто и мы принялись за работу. "Внучек, я не знаю, как мне начать, я очень долго думала об этом, целых одиннадцать лет, - начала бабуля. Голос её задрожал, она стала вести себя странно, меня это насторожило. - Прости меня, пожалуйста, мне очень тяжело говорить, кхе-кхе, - она кашляла совсем не от болезни, я чувствовал напряжение, у нее накатывались на глаза слёзы. Мне было непонятно и страшно от того. Она глубоко вздыхала, медленно выдыхала воздух и продолжала, - фух, я понимала, что это будет не просто, но чтобы настолько. - в очередной раз она перевела взгляд, положила на стол тесто, ладонью как-то небрежно протёрла накатившуюся слезу, собралась с мыслями и продолжила, - как там мама с папой?""Да всё хорошо, - и тут я всё понял, мне больше ничего не нужно было объяснять. Да почему же я не догадался сам? Я поторопился её успокоить, - бабуля, ты не расстраивайся, просто мама с папой заняты, но в следущий раз они приедут, правда, они тоже очень скучают, ты чего, бабуль. Не переживай, они приедут, ну хочешь, - я встал, отряхнулся, поправился, во мне было столько энтузиазма, я не хотел, чтобы бабушка больше плакала. Я, казалось, готов был сделать всё в этот момент, мне было горестно смотреть на неё. Я натянул улыбку и продолжил, - хочешь-хочешь я прям сейчас им позвоню? Только до телефона дойду и...""Сыночек, - она зарыдала, её руки затряслись, она не могла больше держать это в себе, - дорогой, подожди, - она пыталась продолжить, но слезы накатывали волнами. Я подошёл, обнял её, стал гладить её, поцеловал. Бабуля продолжила, - я ничего не могу изменить, я-я. Фу-фт, Господи, сыночек, я очень тебя люблю. Я должна тебе сказать, что мама и папа одиннадцать лет назад усыновили тебя. Не расстраивайся, пожалуйста. Твои мама и папа..."Натянутая улыбка больше не спасала меня. Внутри вспыхнул пожар, сердце стучало, как бешеное, я вмиг возненавидел всё и всех: бабушку, родителей, деда. За секунду мой мозг захламило мыслями, откуда только они там появились. Я одновременно не поверил в это, и, в то же время, каждый момент моей жизни начал приобретать новый смысл, новую оценку. Каждое слово, повышенный тон, обраненная фраза родителей обрела новые смыслы. Мне становилось горько всё больше с каждой секундой, глаза забегали, - ну почему! - я спросил, нет, я закричал, швыркнув носом, - почему нельзя было это сделать раньше, почему?! - бабушка взялась за своё лицо и снова зарыдала, её сильно трясло, она повторяла "Господи-Господи", но мне было всё равно, - я ненавижу тебя! За что!?" - в тот момент мне не нужен был ответ на этот вопрос, я хотел уйти, убежать, спрятаться от всех, мне сейчас не нужен был никто. Как же это было нелегко, ноги стали неподъемными, силы покинули меня, кончились одномоментно, бросив меня так. Я добрался до кровати, натянул на себя одеяло, свернулся в клубок и зарыдал. Я не знаю, что было обиднее: понимание того, что твои папа и мама - не настоящие родители или то, что тебя обманывали все так долго. Дурные мысли словно ядовитые стрелы пробивали мою голову, моё сердце, мою душу, они, будто, били меня, пинали меня беззащитного, без сил лежащего мальчика в кровати, невиновного, не сделавшего этому миру ничего такого, чтобы с ним так жестоко обошлись, и взрослые люди, и сама жизнь. Вместе с пламенем я почувствовал холод. Он шёл снизу вверх и охватывал, поэтапно, каждый орган, каждую клеточку моего организма, а когда дошёл до головы - я перестал что-либо чувствовать. Ни горя - ни радости. Я - губка, готовая впитывать информацию, расширяясь, а выдавать её, уменьшаясь, сжимаясь, при этом не оставляя ничего себе. Теперь можете бить меня, обижать, обделять, унижать. Я кремень, холодная горная порода, умещающаяся в ладонь, способная колечить, не способная чувствовать. Небеса рухнули, земля кончилась.Когда я вылез из под одеяла, то увидел деда, он стоял подле кровати, смотрел на меня внимательно, ничего не говоря, но, казалось, что ему было что сказать. Спокойным голосом, уверенно, он произнёс:" Это тяжело понять, но это ничего не меняет, у тебя есть мама и папа, которые тебя любят, ты пока отдохни, если что-то нужно будет - позовешь." Его хладнокровие, как бы то странным не казалось, немного успокоило меня.