Неожиданно я попала в самый центр этих событий. Не думаю, что это была инициатива Пчелкина, видимо, невеста посоветовала ему прийти на смотрины со мной. Возможно, нужна была с его стороны какая-то родня или хотя бы видимость, но мне вдруг жена начальника штаба стала шить розовое платье, а перед самым визитом к родне невесты пришла другая соседка и раскаленной плойкой закрутила мне волосы в локоны. Мама глядела на все это волнуясь, но с одобрением. Конечно, это не дело — навивать без пяти минут пионерке кудри, но пусть знают, что и мы, когда захотим, умеем быть и модными, и шикарными.
Я думала, что иду во дворец. Не в буквальном смысле, а по тому чувству, какое переполняло меня от всех этих приготовлений. Был март, ярко светило солнце, но снег еще не таял. Мы шли глубокой тропкой в этом снегу на знакомую улицу, на которой жила пани Ядвига. Только осенью, когда мы приехали, улица была тихая, с закрытыми ставнями во многих домах, а сейчас ожила. Возле дома невесты было много людей, молодых и старых, бегали дети. Нас молча проводили взглядами, и я еще больше почувствовала значительность происходящего. У крыльца, где нас ждали, тоже стояли люди. Увидев нас, они стали кланяться, а Пчелкин — я тут же решила, что никогда не скажу об этом — поцеловал одной женщине руку.
Туда, куда мы вошли, можно было явиться в любом платье и без локонов. Это был дом, переполненный шумными, говорливыми людьми. Они появлялись, суетились, исчезали. Пчелкин тоже исчез, а я стояла в широкой прихожей, как принцесса, попавшая на чужую ярмарку, не зная, что делать, кому я тут нужна. Женщина в белом фартуке остановилась возле меня, в одной руке у нее было блюдо с пирожками, в другой — с горкой блинчиков. Румяная, приветливая, она сказала мне по-польски: «Бери, что тебе нравится, что на тебя смотрит». Я поняла так, что надо взять что-нибудь одно — пирожок или блинчик. Взяла пирожок и стала есть его, страдая по блинчику. И тут появился Юзик. Такой же, как у пани Ядвиги, молчаливый и холодный.
— Ты есть жениху сестричка?
Я кивнула: сестричка. Какое ему дело, кто я есть на самом деле Пчелкину.
— А я есть невесте сват.
Сват так сват, я даже не стала вникать, что это такое. Лучше бы этого Юзика не было здесь, тогда бы кто-нибудь обо мне вспомнил. А так и розовое платье, и локоны, и моя внутренняя готовность соответствовать самому изысканному обществу пропадали даром.
— Я жду Регину,— сказал Юзик,— она приедет из Белостока. Регина через семь лет тоже будет моя панна млода.
От этого Юзика ничего умного не зацепишь. Хорошо, что его не слышали полковые мальчишки, они бы ему показали невесту через семь лет.
— А сколько лет Регине? — спросила я.
— Как мне. Регина — класс! — Юзик сложил щепотью пальцы и поцеловал их.
Как бы там ни было, но я тоже стала ждать эту Регину. За столом, где-то внутри дома, уже звенели бокалы, звякали вилки, а про нас никто не вспомнил. Есть хотелось мучительно, особенно при воспоминании, какой вкусный был тот маленький пирожок, который я взяла вместо блинчика.
— Пойдем туда,— сказала я Юзику, должен же он понимать, что там все едят, пока мы ждем Регину.
— Нам не туда,— ответил он,— нам отдельно,— и кивнул в ту сторону, где была кухня.
Я пошла на кухню и увидела низкий детский стол с лавочками с обеих сторон, кувшин с красной водой на столе и пустые тарелки. Видимо, не только Юзик ждал Регину.
До того, как ей появиться, мы успели с Юзиком крепко поссориться: я из-за разочарования, нахлынувшего на меня, он — по своей манере всякой чепухе придавать важность.
— Может быть, она не приедет,— сказала я,— может, она заболела?
— Регина опаздывает, как крулева,— ответил Юзик,— мы ее будем встречать, как ее слуги.
Это уж он хватил. Регина — королева, а мы — слуги.
— Двадцать лет — лакеев нет,— сказала я нашу, привезенную из советского двора, поговорку.— Ты, Юзик, и у двери стоишь, как лакей.
— Я не лакей! — Юзик впервые залился краской.— Я Регинин слуга.
— Лакей, лакей, лакей.
— А ты быдво.